Добиться недотрогу - Екатерина Мордвинцева

же — внимательными, почти благоговейными. Каждый поцелуй, каждое касание словно спрашивало разрешения и одновременно дарило обещание. Он снимал с меня одежду, обнажая кожу для лунного света и его взгляда, и в его глазах горел не только зверь, но и бесконечное, почти пугающее обожание человека, который получил наконец то, о чём мечтал.

Когда не осталось преград, он остановился надо мной, поддерживая свой вес на локтях. Его тело было тёплым и реальным под моими ладонями.

— Последний раз, — прошептал он, его голос был густым от сдерживаемой страсти и чего-то ещё — торжественности. — Ты можешь сказать «стоп». Всегда.

В ответ я обвила его шею руками и притянула к себе, к первому, настоящему соединению. Не было боли, только чувство… завершённости. Как будто часть меня, которую я не знала, что искала, наконец встала на место. Это было не животное сливание, а танец — медленный, глубокий, полный немых вопросов и таких же немых ответов. Каждое касание былы клятвой. Каждый вздох — доверием. Мы двигались в такт лунному свету, и мир за стенами дома перестал существовать.

Всё нарастало, волна за волной, пока не достигло той точки, где разум растворяется, а остаётся только чистое, всепоглощающее чувство. Я вскрикнула, вцепившись в его плечи, и услышала его собственный, сдавленный стон, когда он последовал за мной, накрывая моё тело своим, горячим и дрожащим в финальных судорогах.

Мы лежали, сплетённые, слушая, как бьются в унисон наши сердца. Потом он медленно, очень медленно приподнялся, поддерживая меня взглядом. Его глаза в полумраке светились тем самым, первобытным золотом, но в них не было угрозы. Была просьба.

Он наклонился к моей шее, к тому месту, где пульс отдавался под кожей. Его дыхание обожгло кожу.

— Метка, — прошептал он, и это было не требование, а вопрос, полный такого смирения, что у меня сжалось сердце. — Она свяжет нас. Окончательно. Ты больше никогда не будешь просто человеком для нашей стаи. Ты будешь… моей. По-нашему. Ты уверена?

Я провела пальцами по его щеке, чувствуя напряжение его челюсти. Он сдерживался из последних сил, давая мне последний шанс отказаться.

— Я твоя, — сказала я тихо, но чётко. — И ты — мой. На наших условиях. Ставь свою метку, Никита. Пусть все знают.

Его губы прикоснулись к коже. Потом — острый, обжигающий укус. Было больно, но боль тут же сменилась странным, распространяющимся по всему телу теплом, как будто невидимая нить натянулась и соединила наши души. Он прижимался губами к ранке, а я чувствовала, как по моим жилам разливается не только моя кровь, но и что-то от него — дикое, сильное, вечное.

Когда он оторвался, на его губах алела капля крови. Он пристально посмотрел на меня, как будто проверяя. Потом медленно, не отрывая взгляда, слизнул её.

— Моя, — выдохнул он, и в этом слове не было собственничества зверя. Была благодарность. Обещание. Любовь.

Я потянулась и сама коснулась губами его шеи, оставляя свой, человеческий след — поцелуй на только что затянувшейся царапине от моих ногтей.

— И ты — мой, — прошептала я ему в ухо. — Не забудь.

Он рассмеялся — тихо, счастливо, по-человечески — и прижал меня к себе. За окном пел ночной ветер, а в нашем почти достроенном доме, выстоявшем в гневе и рождённом в любви, наконец воцарился мир. Наш мир.