Азъ есмь Софья - Галина Дмитриевна Гончарова

При Кромвеле можно было спокойно торговать и работать. При Карле же…

Лучше не будет. Отощав за границей в изгнании, Карл постарается отожраться на английских хлебах, в том числе и на таких, как он сам…

Нет, спокойствия тут больше не будет. К тому же…

Томми хорошо работалось при Кромвеле, а Карл, когда придет, начнет задавать простые вопросы. Первый – где взять денег. Второй – почему вы меня не поддержали? И драть будет три шкуры… нет, не верил Томас в королевскую доброту, но и что поделать – не знал. Никак не знал.

Оттого и был грустен и задумчив.

Кто-то уже уехал из Англии, и Томас подозревал, что ему придется сделать то же самое. Сгрести, сколько в горсть поместится, – и деру. Но куда?

В колонии?

Вот уж спасибо, туда вся ссыльная шваль стекается, всю дрянь ссылают, индейцы дикие бегают – и он туда поедет?

Обойдемся.

А куда?

Проблема была в том, что нигде его особенно не ждали. Как ни крути, люди – животные стайные и чужаков нигде не жалуют. Куда ни подайся.

Он будет приезжим, и только внуки его, быть может, получат шанс на достойную жизнь. Даже и в колониях… но туда точно не хотелось.

А куда?

За этим тяжким размышлением и застало его письмо.

Джон, баронет Томсон.

С Джоном они были знакомы давно, очень давно, а точнее – с его отцом, Ричардом. Джонни тогда бегал в коротких штанишках, ну а когда началась вся эта свистопляска – Томсоны уехали. И куда?

В Московию, к этим дикарям! Там, говорят, так холодно, что зимой птицы на лету замерзают!

Ужас!

Но… судя по письму – Джон там не замерз.

Просит его принять? Почему бы и нет…

* * *

Протопоп Аввакум прибыл в Москву со всем семейством, к коему относились жена Анастасия Марковна, а также дети Иван, Агриппина, Прокопий, Корнилий и Аграфена. И отправился прямиком к царю. Точнее, слуги привезли пред царские очи, вот как был – грязным, с дороги, усталым…

Алексей Михайлович принял его добром, пожаловал деньгами и шубой с царского плеча – и отослал… к боярыне Морозовой. А уж оттуда в Дьяково.

Почему так?

А почему бы нет?

Сейчас, если протопоп начнет скандалить и ругаться, он уже в глазах всех будет виноват. Его царь добром принял, к детям своим даже допустил, а он, тварь неблагодарная… черный пиар – это изобретение еще каменного века. Вот пока Аввакум был в Сибири, он был мучеником и героем. А сейчас он приближен к царю, а уж как он себя в ответ покажет – большой вопрос.

Аввакум, не будучи дураком, тоже это понимал. Но шокировал его разговор с боярыней Феодосией.

Та клялась и божилась, что вызвали протопопа по просьбе царевича, что царевич за двуперстие, что он сам не одобряет Никона с его реформами. И вообще – пусть батюшка сам поедет да посмотрит.

Когда?

Да хоть и завтра. Но лучше через три-четыре денька, как отдохнет. Все-таки путь был тяжким. Вера помогает, да, но детей жалко. Пусть передохну́т?

Аввакум согласился. Он-то сам – да, но жену ему было жалко. Любил он свою Анастасию, любил…

Может быть, меньше своей веры, но больше всего остального.

* * *

Дьяково стало для протопопа шоком.

К такому он не привык и такого не ожидал.

Ни мальчишек, которые бодро гоняли по полосе препятствий, ни царевича, который разминался в сторонке, ожидая своей очереди, ни кучи девушек в тереме, ни ласкового приема от царевны Анны, ни неожиданно умных темных глаз четырехлетней Софьи.

Жестких, ярких, изучающих.

– Тетя, дядя хороший?

Картавая речь настолько не вязалась с этим взглядом, что протопоп даже слегка опешил. Царевна Анна улыбнулась девочке.

– Да, дядя хороший. Но он устал с дороги, ему надо в баньку, потом отдохнуть…

– А он ужинать с нами будет?

– Будет, – приняла решение царевна Анна. – Мы ждем вас сегодня вечером, с семьей, в большой горнице?

Аввакум поспешил согласиться, понимая, что происходит что-то неясное. Не ждал он такого, никак не ждал.

Ни любопытных, острых взглядов от девочек-служанок, ни жесткого, почти ненавидящего взгляда от встретившегося Симеона Полоцкого, ни неожиданно приветливой улыбки от царевны Татьяны. И тем более кучки девочек с кусками бересты и угольками, которые что-то рисовали под ее руководством, причем Татьяна, даже не сильно ругаясь, подходила к каждой и показывала что-то, что надо исправить…

Протопоп, конечно, вернулся бы посмотреть. Но… а как?

Не стоит лезть в женские дела, начнешь выяснять – дураком себя выставишь. Единственное, что ему оставалось, – следовать за ключницей в отведенные ему покои и ждать ужина. И пытаться расспросить женщину.

Но тут он наткнулся на жесткое противодействие.

Царевич?

Не мое дело царевича обсуждать, хороший он человек, добрый.

Царевны?

Не мое это дело – царевен обсуждать. Хорошие они люди. Добрые, ласковые, заботливые.

И – все. Весь набор информации. В баньку с дороги пойдете? Хорошо, тогда я сейчас распоряжусь, вы покамест дух переведите с дороги, а я к вам девочку пришлю, как все готово будет. И протопоп с семьей остались в большой горнице.

Аввакум огляделся по сторонам, посмотрел на свою любимую Настеньку…

– Странно тут все, батюшка…

– Очень странно, матушка. Но…

Выводы делать было еще рано, сначала надо хотя бы с царевичем увидеться.

* * *

Софья пыталась изобразить угольком на бересте поставленную Татьяной вазу и размышляла. Получалось у нее откровенно плохо, но зато ей никто не мешал думать. Она подлизывалась к тетке, заодно приглядывала за ней, показывала своим девочкам, что она с ними, не мешала тетке Анне, которая сегодня разболелась – бывает такое у женщин, а заодно прикидывала приоритеты и была весьма довольна первым впечатлением.

Протопоп был мужчиной очень… своеобразным.

Фанатик?

Безусловно. Не просто верующий, а из тех, которые попросят его к кресту кверху ногами приколотить, чтобы Христа не оскорблять. За веру и в огонь, и в воду. Домашний тиран? Нет, тут такого слова просто нет. Тут принято, что в своей семье мужчина на земле – первый после Бога, для него абсолютное послушание домашних – норма жизни и обыденность. Так что с этой стороны все нормально. А умный?

Вот это еще предстояло установить, чего он больше хочет – стать мучеником за веру или добиться своего? Первое-то несложно, достаточно предоставить ему идти своим путем. А второе?

Софья еще по той жизни помнила староверов – и ведь ничего плохого в них