Белый генерал. Большой концерт - Николай Соболев

Значит, вы меня понимаете.

Дядя Вася вздохнул.

— Понимаю. И что люди тебе по гроб благодарны за быстрое завершение войны. Что столько жизней сохранил. Зачем она вообще была нужна, эта война? Что выиграла в итоге Россия?

Бессарабию, Батуми и Карс, не говоря уж о благодарности южных славян.

— Сомнительную, Миша, сомнительную. А какие жертвы? А последствия, которые нам с тобой пришлось разгребать? Нет, если задуматься, не особо и нужна была война.

Слышал я мнение, что в драку полезли, чтобы свою же страну успокоить. Уж больно страшные дела завертелись. Сперва ходоки в народ, звавшие его к топору. Потом террористы голову подняли. Царь и его министры словно в вакууме оказались: общество от них отвернулось. Попытались революционеров опорочить через гласный суд, «процесс ста девяноста трех». А в итоге? Только опозорились, выставили себя в еще более дурном свете. А война — она сословия примиряет. По крайней мере, так думали. Пока не случился Берлин…

— И что, помогло? Или керосину плеснули в костер? Я террор вообще не одобряю, бессмысленное и беспощадное дело, тем более во время войны, но факт остается фактом: Россия входит в крутой вираж. Еще немного, и встанет вопрос: кто кого?

Я печально вздохнул. Нынешнее положение в России пугало. Террористка стреляет в петербургского градоначальника, покушаясь на убийство, и ее оправдывают! Уму непостижимо! Негодяй Кравчинский убивает шефа жандармов Мезенцева, и ему удается скрыться. Кто следующий?

— Скоро и до царя доберутся, дай срок, — сварливо и с оттенком знания ответила моя чертовщина.

Я встрепенулся.

Вы что-то знаете! Немедленно скажите мне.

Нарочито твердо Дядя Вася отчеканил:

— В политику не лез и не полезу. И тебе не советую.

Но как же?..

— Закрыли вопрос! — отрезал Дядя Вася и немного невпопад, противореча самому себе и явно уводя разговор в сторону, сказал: — Лучше вот о чем подумай: на кого все ж таки работал Узатис?

Думал я об этом, думал. Меня весьма тонко, расчетливо, хоть и непередаваемо жестоко вывели из игры в Боснии. В Вене как-то сумели догадаться о нашем плане раскачать Австро-Венгрию изнутри? Но австрийцы только себе навредили. Им уже приходится оправдываться. Моя мама женщина непростая, ее убийство Вене с рук не сойдет.

— А если не они? Кто тогда?

Не они?

Я задумался. В голове завертелись самые фантастические версии. Но ни одна не могла претендовать на сколько-нибудь правдоподобную.

Подозревать официальный Петербург? Это ж не в какие ворота не лезет.

Немецкую партию? Эта может, от нее любой гадости можно ожидать, но в случае с мамой явный перебор.

Революционеров? Им-то это зачем? Правда, Кравчинский воевал в Боснии, прежде чем вернуться в Россию. Мог быть знаком с Узатисом. Но это пересечение еще ничего не доказывает. Причина? Ее нет. Или я ее не вижу.

— Узатис мог действовать не из мести, не из корысти, а выполняя чей-то приказ, — подсказал Дядя Вася.

Высшие аристократические круги Европы, испугавшиеся или купившиеся на мою игру, что я готов объявить себя Балканским царем? Неужели кто-то готов на такое пойти? Чей? Чей приказ? Кто мог отдать столь чудовищное распоряжение⁈

— Вот я и говорю: не лезь в политику. Хотя… Мы в нее влезли сапожищами, когда расстроили все планы европейских держав. Как же муторно все это, Миша. И горько мне, что я втянул тебя в авантюру, а в итоге ты стал жертвой.

Вашей вины нет ни грамма. Это был моей выбор — бросить вызов возможному будущему и спасти славянство от страшной участи. Кое-что уже получилось, кое-что сделаем еще. Но за все в этой жизни приходится платить. Сперва Стана. Затем мама…

Я прервал наш мысленный разговор и уткнулся лбом в холодное стекло, за которым проплывали бескрайние русские просторы. Кому-то они могли показаться унылыми, а для меня ничего милее на свете нет. Родина! Скорее бы Спасское. Слезы снова навернулись на глаза, щекам стало мокро и еще холоднее. Нет ничего ужаснее, чем чувствовать себя виновным в смерти матери. Это убивающая мысль, как заноза, засела в голове, и я не мог ничего с этим поделать.

* * *

Крохотный лучик света во мраке печали сверкнул в Москве, где меня встретили двое старых знакомых. Ванечка Кашуба, возмужавший, в нарядной офицерском мундире с наградами, и… Клавка!

— Обезьянка, ты откуда тут взялся⁈

Круковский, нисколько не обидевшись, захлюпал носом и развел руками:

— Вашество! Ну куда ж я без вас⁈ Я свое отслужил, уволен подчистую, теперь вольная птица. Куда податься? К своему генералу — не иначе!

— Рад тебя видеть, Клавдий.

— Прослышали про ваше горе и сразу засобирались. Вам же без нас туго, — преданность Клавки трогала до глубины души.

— Именно так, Михаил Дмитриевич, именно так, — бросился ко мне с объятиями Ваня. — Соскучились. И помочь хотим. Располагайте нами всецело. Мне отпуск дали на месяц.

— И ты решил его потратить на меня, а не на красавиц столичных?

Ванечка затряс головой:

— С вами хоть в преисподнюю!

Я вздохнул.

— Преисподняя пока отменяется. В Спасское поедем. Печальной процессией.

Эх, если бы я только знал, насколько печальной! В родном имении меня ждала новая беда.

* * *

На платформе крестьяне из окрестных деревень приветствовали меня с обнаженными головами. Бабы со слезами на глазах умиленно запричитали:

— Батюшка наш, голубчик, красавец писаный!

Саней из имения не было.

— Петька, подлец, ужо прикажу тебя выпороть на конюшне. Забыл барина встретить, — обозлился я на отсутствующего кучера, служившего со мной еще под Хивой.

Нанял пару крестьянских розвальней. В одни поставили гроб и усадили Клавку, в другие уселся с Кашубой. Поехали.

Дорога была плохо накатана, крестьяне ездили редко, лошади проваливались в снег. Поднялся ветер, санный путь то и дело пропадал из глаз. Я кутался в выданную мне овчину, чувствуя, что подмерзаю.

— Как бы метель не поднялась, — обеспокоенно вглядывался в поземку Ваня.

— Не извольте волноваться, — весело откликнулся возчик. — Лошадки дорогу домой знают, с пути не собьются.

Не обманул. Через час мы увидели приметный высокий золотой шпиль на колокольне Преображенского храма. Я осенил себя крестом.

Когда проехали церковь и по левой стороне показалась знакомая ограда с полуторосаженными железными воротами, когда полозья наемных саней, которые везли нас от станции в Раненбурге, заскрипели по широкой дороге через дубово-кленово-липовый парк, сбросивший на зиму свой наряд, когда показался господский двухэтажный дом