1939 - Роман Смирнов

седьмом году. Одно из крупнейших в мире: более пяти тысяч тонн разведанных запасов. В его времени — в двадцать первом веке — это был открытый карьер глубиной пятьсот метров, видимый из космоса. Гигантская дыра в земле, вокруг которой вырос целый город — Зарафшан, сто тысяч жителей.

Но сейчас — январь тридцать девятого. Двенадцать человек на верблюдах и грузовиках едут по пустыне, не зная, что ищут. Хватит ли координат, которые Сергей помнил приблизительно — «где-то в горах Тамдытау, на водоразделе», — чтобы найти то, что природа прятала миллионы лет? Геологи — не экстрасенсы, они ищут по признакам: кварцевые жилы, минерализация, геохимические аномалии. Если золото там есть — признаки будут. Если Малышев — хороший геолог, он их увидит. Если нет — экспедиция вернётся ни с чем, и придётся посылать другую, и ещё одну, пока кто-нибудь не найдёт.

Золото было нужно. Не для роскоши — для выживания. Закупки оборудования за рубежом, станков, технологий, лицензий — всё требовало валюты, а валюта добывалась экспортом, который был скуден, и золотым запасом, который был ещё скуднее. В реальной истории СССР вступил в войну с золотым запасом в двести восемьдесят тонн. Хватило — но впритык. Если бы Мурунтау нашли на тридцать лет раньше…

Сергей отложил радиограмму и взял следующую папку — толстую, с красной полосой. Сводка Молотова по международной обстановке. Европа трещала по швам, и трещины становились всё шире с каждой неделей.

Мюнхенское соглашение, подписанное в сентябре тридцать восьмого, разваливалось на глазах. Гитлер забрал Судеты и теперь давил на Прагу, требуя «независимости» Словакии, что на практике означало превращение остатков Чехословакии в германский протекторат. Чемберлен ещё размахивал своей бумажкой — «мир для нашего поколения», — но верили ему всё меньше. Французы нервничали, поляки бряцали саблями, итальянцы захватывали Албанию, японцы хозяйничали в Китае. Мир катился к войне — медленно, неотвратимо, как камень, набирающий скорость на склоне горы.

Молотов писал сдержанно. Факты, оценки, рекомендации. Никаких эмоций, никаких прогнозов, которые могли бы не оправдаться. За это Сергей его ценил: Молотов был не блестящим умом, но надёжным инструментом — точным, предсказуемым, не ломающимся под давлением.

«Рекомендация: усилить зондаж позиций западных держав относительно коллективной безопасности. Хотя понятно, что затея бесполезна. Будет ещё один аргумент против союзников после победы».

Прямые контакты с Берлином. Молотов уже думал в правильном направлении — без подсказок из будущего, по собственной дипломатической логике. Через семь месяцев Риббентроп прилетит в Москву, и Молотов подпишет документ, который разделит Восточную Европу на сферы влияния. Пакт с дьяволом. Необходимый, неизбежный, тошнотворный.

Сергей закрыл папку, потёр глаза. Час ночи. За окном — темнота, снег, тишина. Далеко, в пустыне Кызылкумы, двенадцать человек лежали в палатках и не подозревали, что их экспедиция — маленький кусочек огромного плана, который существовал только в одной голове. В голове человека, сидевшего сейчас за столом в подмосковном кабинете и смотревшего в темноту за окном.

Глава 3

Летчик

22 января 1939 года. Москва, Центральный аэродром.

Снег валил с утра — густой, тяжёлый, косой, — и взлётная полоса Центрального аэродрома превратилась в белое поле, которое бульдозер не успевал расчищать. Тёмная полоса асфальта появлялась из-под ножа и тут же покрывалась новым слоем — матовым, ровным, как будто кто-то раскатывал белую скатерть за спиной уборочной машины. Январская Москва не жалела снега.

Сергей вышел из ЗИСа у лётной станции — приземистого двухэтажного здания из серого кирпича, с плоской крышей и красным флагом, обвисшим под тяжестью мокрого снега. Лётная станция НИИ ВВС — место, где испытывали всё, что летало: от фанерных бипланов до новейших истребителей, от которых зависела судьба воздушной войны. Запах — бензин, масло, мокрый брезент, металл. Запах авиации — тот же в любую эпоху.

Власик остался в машине — Сергей попросил. Здесь, на аэродроме, охрана только мешала. Лётчики и инженеры нервничали, замыкались, начинали говорить казённым языком. А Сергею нужен был живой разговор.

Его ждали в ангаре — третьем справа, с широкими раздвижными воротами, сейчас приоткрытыми на метр, из щели тянуло теплом и гулом голосов. Сергей протиснулся внутрь.

И-180 стоял посередине ангара, как хищник в клетке. Короткий, широкий, с обтекаемым капотом двигателя, из-за которого торчали три чёрных лопасти винта. Низкое шасси, закрытая кабина, убирающиеся стойки. Машина была красивой — той злой, хищной красотой, которая бывает у оружия, созданного не для парадов, а для убийства. Серо-зелёная краска, красные звёзды на фюзеляже, бортовой номер — белая «03».

Рядом с машиной стоял Чкалов.

Валерий Павлович Чкалов — лётчик-испытатель, Герой Советского Союза, человек, перелетевший через Северный полюс в Америку. Невысокий, широкоплечий, с крепкой шеей борца и лицом, на котором жизнь оставила следы, как резец скульптора: глубокие морщины у глаз, сломанный нос, тяжёлый подбородок. Ему было тридцать четыре — возраст, в котором лётчики-испытатели либо становятся осторожнее, либо погибают. Чкалов не стал осторожнее. Он стал злее.

Он был в лётном комбинезоне — кожаном, потёртом, с меховым воротником, расстёгнутым, несмотря на холод. Планшет с картами торчал из нагрудного кармана. Шлемофон — на капоте И-180, рядом с перчатками. Рукава закатаны по локоть — Чкалов только что лазил в двигательный отсек, и на руках блестели пятна масла.

Месяц назад этот человек должен был погибнуть.

Сергей помнил. Пятнадцатое декабря тридцать восьмого — испытательный полёт И-180, первый опытный экземпляр, недоведённый двигатель, отказ на взлёте. В другой истории Чкалов разбился при посадке — не дотянул до полосы, врезался в кучу строительного мусора на окраине аэродрома. Погиб на месте. Тридцать четыре года, жена, трое детей, похороны на Красной площади, урна в Кремлёвской стене.

Здесь — Сергей отменил тот вылет. За неделю до назначенной даты вызвал Поликарпова, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и сказал: «Двигатель не готов. Полёт переносится. Без моего личного разрешения — ни один прототип не поднимается в воздух». Поликарпов побледнел, но спорить не стал. Чкалов — спорил. Рвался, матерился, звонил в наркомат, требовал допуска. Не получил. Двигатель доработали за три недели, и первый полёт состоялся пятого января — без отказов, без аварий, штатно. Чкалов сел, вылез из кабины и сказал механику: «Летает, сука. Хорошо летает».

Сейчас он обернулся на звук шагов, увидел Сергея — и выпрямился. Не вытянулся по стойке «смирно», как военные, — просто расправил плечи и убрал руки из карманов. Чкалов не боялся Сталина. Уважал — да, ценил — да, но не боялся, и это было видно по