1939 - Роман Смирнов

— Товарищ Сталин. Не ожидал.

— Валерий Павлович. — Сергей пожал ему руку. Ладонь — жёсткая, горячая, с мозолями от штурвала. — Как машина?

Чкалов оглянулся на И-180, и его лицо изменилось — стало мягче, как у человека, который смотрит на что-то одновременно прекрасное и мучительное.

— Машина — зверь. Скороподъёмность — лучшая из всего, на чём я летал. Маневренность — бог. На вертикалях рвёт всё, что есть у немцев. Мотор М-88 тянет, как бешеный.

Пауза. Сергей ждал. Он знал, что у Чкалова есть «но» — потому что у И-180 всегда было «но».

— Но.

— Но, — Чкалов провёл ладонью по капоту, как гладят больную лошадь. — На серийных машинах — не так. Я летал на третьем опытном, вылизанном. А то, что выходит с завода в Горьком… Я разговаривал с заводскими лётчиками. Облёт серийных — лотерея. Двигатель перегревается на форсаже, маслосистема течёт, капоты подогнаны криво — на скорости начинает трясти. Одна машина из трёх — с дефектом.

— Одна из трёх, — повторил Сергей.

— Это не конструкция. Конструкция — гениальная. Это завод. Культура производства. Шаблоны, допуски, контроль. Николай Николаевич рисует самолёт для идеального завода, а завод — не идеальный. Он даже не средний. Он — советский.

Чкалов сказал это без злости — с горечью человека, который любит своё дело и видит, как его портят. Сергей кивнул. Он знал проблему — знал её лучше, чем кто-либо в этом ангаре, потому что видел эту же проблему в двадцать первом веке, в другой стране, в другой армии. Разрыв между чертежом и конвейером, между замыслом и исполнением.

— Валерий Павлович, я приехал не машину смотреть. Я приехал вас слушать.

Чкалов удивился — и не скрыл этого. Брови вверх, быстрый взгляд, короткая пауза.

— Меня?

— Вы — лётчик. Вы летали на всём, что у нас есть, и на том, что есть у противника — по крайней мере, читали отчёты из Испании. Мне нужна ваша оценка. Не Поликарпова — он конструктор, он видит машину. Не штабных — они видят цифры. Мне нужен взгляд человека, который сидит в кабине. Как выглядит наша авиация — сверху?

Чкалов помолчал. Посмотрел на И-180 — долго, как будто советовался с ней. Потом заговорил — не сразу о машинах, а о людях, и это Сергея не удивило: хорошие командиры всегда начинают с людей.

— Лётчики — сырые. Молодые ребята, налёт — двести, триста часов. На И-16 они кое-как летают. На И-180 — не потянут. Не потому что глупые, а потому что машина строже. На И-16 можно ошибиться — она прощает. И-180 — нет. Скорости выше, нагрузки больше, двигатель мощнее. Это как пересесть с лошади на мотоцикл.

— Что нужно?

— Переучивание. Не десять часов в воздухе, как сейчас, а пятьдесят. С инструктором, который сам налетал на этом типе хотя бы сотню. Таких инструкторов — нет. Их нужно готовить. Я могу готовить. Но мне нужна эскадрилья — двенадцать машин, свой аэродром, свои механики. И время.

— Сколько?

— Полгода. К лету — первая группа инструкторов. К осени — первые строевые лётчики на И-180.

Сергей посмотрел на него. Лётчик, испытатель, герой — просится в инструкторы. Не на парады, не в кабинет, не на приёмы с иностранными делегациями. В учебную эскадрилью, в грязь, в рутину, в бесконечные круги над аэродромом с зелёными курсантами. Чкалов понимал войну — не умом, а нутром, тем чутьём, которое отличает солдата от штатского.

— Валерий Павлович, допустим, через год вам дадут не эскадрилью, а полк. Три эскадрильи И-180. Полного штата, обученных, с техникой. Боевую задачу — прикрытие наземной операции. Потянете?

Чкалов посмотрел на него — быстро, остро, как смотрит ястреб, заметивший движение внизу.

— Полк?

— Полк.

Он не стал спрашивать «какой операции» и «где». Не стал ломаться и скромничать. Только кивнул — коротко, по-военному — и сказал:

— Потяну. Если дадите тех людей, которых я сам подготовлю.

— Других не будет.

Чкалов усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Тогда — потяну.

Они прошлись по ангару. Чкалов показывал машину — не как конструктор, а как лётчик: не чертежи и расчёты, а ощущения. «Вот здесь, на пикировании, она начинает дрожать — элероны нужно подрегулировать». «Обзор назад — слепое пятно, зеркало не помогает, надо менять фонарь кабины». «Радиостанция — мертва на высоте выше четырёх тысяч, помехи забивают, рация старая». Каждое замечание — не жалоба, а рапорт: проблема, причина, решение.

Сергей слушал и запоминал. Элероны — Поликарпову. Фонарь — заводу. Рация — это к Шапошникову, к общей проблеме связи, которую они решали уже полтора года и решили едва наполовину.

— Что скажете о немцах? — спросил Сергей, остановившись у хвостового оперения.

Чкалов сразу стал серьёзен.

— Мессершмитт-109. Я изучал трофейный, который привезли из Испании. Хорошая машина — быстрая, устойчивая, с отличным прицелом. Но И-180 — быстрее. На вертикали — быстрее. На горизонтали — маневреннее. Один на один — наш лучше.

— Но?

— Но немцы не воюют один на один. Они воюют парами. Ведущий — ведомый. Связь по радио. Наведение с земли. У нас — каждый сам за себя. Лётчик в кабине — глухой и слепой, если потерял ведомого из виду. Машина может быть лучше, а воздушный бой — проиграем, потому что у них — система, а у нас — толпа.

Он сказал это жёстко, не смягчая. Сергей оценил. Люди, которые говорили ему правду, не подслащивая, были на вес золота. Особенно — в этом кабинете, в этой стране, в это время, когда привычка врать начальству была вбита в подкорку, как рефлекс.

— Тактику менять будете?

— Буду. Пары, радио, взаимодействие. Как немцы — только лучше. У меня есть ребята из Испании, которые видели это в бою. Они знают. Им только дай машины — и время.

Время. Всё упиралось во время. Машины, люди, тактика, связь — всё решалось временем, которого не было.

Сергей посмотрел на Чкалова — на его широкие плечи, на масляные пятна на руках, на упрямый подбородок — и подумал: этот не подведёт. Если доживёт. Лётчики-испытатели гибли часто — слишком часто, — и Чкалов, при всём его мастерстве, был не бессмертен. Но убирать его с лётной работы — значит убить в нём то, что делало его Чкаловым.

— Валерий