Золотая тьма. Том 1 - Игорь Валерьевич Осипов

на ту, где жила и училась Шарлотта. Ниртон был совсем недалеко от Коруны — всего в одном дне пути. И если здесь в изобилии росли берёзы, а вдоль на каменистой земле тянулись к небу степные травы, то Ниртон утопал в густых лесах, где водилась и дубы, и ясени, и клёны. Было много высоких корабельных сосен. А почва была сырой и чёрной, на которой росло всё.

Здесь, однако, пшеница беднее, но зато виднелось много льняных полей и богатого на семена просо, а в пригороде Керенборга обильно росли громадные рыжие тыквы. Еще этот город славился сладким луком, который давал по три урожая в год.

Шарлотта вздохнула вспоминая университетские дубравы, над которыми небу тянулись алые шпили волшебных башен. Вспоминала аллеи цветов, и высокую золочёную стелу небосветного хронометра, по тени которого отмеряли время занятий в ясную погоду.

А за окном кареты была серая от пыли дорога, истоптанная многочисленными обозами и телегами. Быки, влекомые батрачками за кольца в носах попутно карете, везли дерево, дроблёный камень, мешки с зерном и живую дичь. Возов было так много, что казалось, это не провинциальный городишко на отшибе королевства, а пригород столицы. И слышались скрип колёс, мычание, голоса.

— Матрэ, — проговорила юная ведьма, поглядев на матушку. — Как думаешь, зачем им столько дроблёного камня?

— Не знаю, доченька, — отмахнулась женщина, а потом подняла подбородок и наставительно заговорила: — Приедем, да будет на то милость Небесной Пары и светлой Тауриссы, к её могуществу госпоже Николь-Астре, будь кротка и вежлива. И смотри, не посрами. Помни: репутация превыше всего. Мне твоё обучение стоило больших денег.

— Матрэ, ты меня отучила, только чтоб самой бесплатно пользоваться магичкой-крысоловкой, — пробурчала Шарлотта, спрятавшись назад, в карету.

— Неважно, Ли-Ли. Ты главное благочинно слушай, — продолжила матушка.

— Матрэ, хватит, я уже взрослая. Сама решу, что делать, — пробурчала девушка и отвернулась к окну.

— О пресветлые богини, — страдальчески задрала глаза к потолку кареты мать, — ей добра желаешь, а она рычит.

— Хватит! — ещё сильнее рявкнула девушка, обиженно надув пухлые розовые губы, выделяющиеся на худеньком, почти лишённом загара лице, и поправила большие круглые очки на лице. Очки были от плохого зрения, а больше для важности.

— Всё, делай как хочешь, — проронила мать и отвернулась к окошку. Она помолчала немного и снова заговорила: — Я всё бросила и поехала с тобой, и где благодарность?

— Чего ты бросила⁈ Ты же просто решила поехать за чужой счёт на халумарскую ярмарку! Ты никогда просто так ничего не делаешь. Всё время пытаешься что-нибудь выгадать подешевле.

Матрэ надула губы, вздёрнула подбородок и нарочито обиженно отвернулась, а потом вдруг шмыгнула носом и протянула:

— Одно другому не мешает. Светлые богини мне в свидетельницы. Я же от чистого сердца. Тем более, не даст соврать двуликая Такора, все бычки у меня под товаром. Взять один и запрячь в карету — это убытки. А я не хочу убытки.

Шарлотта не ответила, покачиваясь вместе с каретой, а от утомительно долгой поездки, которая тянулась целых пять дней, не спасали даже мягкие подушки под седалищем, и казалось, девушка поскрипывала костями таза в такт колёсам.

Девушка опустила взгляд под ноги, задумавшись. Это её первый самостоятельный заказ — раньше она лишь помогала наставнице, будучи на подхвате, и внутри свербело от лёгкой неуверенности размытого будущего. Шутка ли, заказ хоть и первый, но сразу же не абы кто, а мудрейшая Николь-Астра.

— Матрэ, ты раньше была в Керенборге? — спросила Шарлотта, чтоб хоть как-то за беседой отогнать плохие мысли. А пальцы её сжимали книгу заклинаний, обёрнутую в кожаный переплёт. Книг было много — под креслом сложена целая стопка, перевязанная простой бечёвкой, но эта — самая любимая.

— Ой, — взмахнула веером матушка, — обычный городишко на пять тысяч душ.

— А как же халумари?

— Чудные, но не злые, — опять отмахнулась женщина.

Дорога ещё некоторое время вихляла собачьим хвостом, а потом вдруг задребезжала и заскрипела попавшими под жестяные ободы колёс камнями. Шарлотта даже поморщилась. Но вскоре скрежет пропал, и карета пошла бесшумно и совершенно не качаясь, как лодка по спокойной воде.

И пахло странно, отдалённо похоже на земляное масло.

Вдруг снаружи раздалось громкое:

— Стоять! Куда прёшь!

— Т… т… ты на кого тявкаешь, к… каналья! — тут же хрипло заголосила в ответ служанка. Она хоть и заикалась, но слов никогда не таила. Как не таила и короткий клинок, всегда готовый пойти по живому мясу.

— Я стражница её светлости! Так что заткнись и стой!

Шарлотта быстро встрепенулась, невольно обрадовавшись возможности избежать нравоучений, и высунулась в окно.

А на чёрной гладкой дороге действительно стояла женщина в кирасе, шлеме-шапели и с алебардой, почему-то выкрашенной выше середины в чёрную и белую полоску, как зебра.

— Что случилось⁈ — быстро спросила девушка.

Стражница сперва пробежалась взглядом по гербу на карете, а затем остановилась на знаке волшебной гильдии на груди. Спорить с ведьмой себе дороже, и потому женщина сбавила тон.

— Никак нельзя дальше, ваша умелость! — обратилась стражница, как полагалось по этикету к младшим чинам волшебной гильдии.

Шарлотта не ответила, а подхватила шпагу, ловко открыла дверь и спрыгнула на дорогу, мощённую странной вещью, которую нельзя было назвать ни камнем, ни деревом, ни просто утоптанной землёй — она была тёмно-тёмно-серая и ровная, как струганая доска.

— Ли-Ли⁈ — громко и повелительно воскликнула недовольная бегством дочери матрэ и добавила вслед: «Вот дура непутёвая».

Но Шарлотта сделала вид, что не слышала. Тем более откуда-то со стороны доносился громкий гул, и чем дальше, тем сильнее он становился. Стоило бы побеспокоиться, но невозмутимость стражницы означала, что гул здесь в порядке вещей.

— Ещё раз спрашиваю. Что случилось? — задрав подбородок и поправив платье и перевязь с ножнами, спросила девушка. В конце концов, магесса она или шавка безродная?

— Ваша умелость, халумари дроблёный камень везут. Потому нельзя, — произнесла стражница, совершенно не добавив ясности в ответ.

Но потом вдруг добавила, указав на столб у дороги:

— Вы, видно, не местные, не знаете нынешнего порядку. А здесь — вот!

На столбе был восьмиугольный красный щит с белой каймой и белой же раскрытой ладонью, призывающей остановиться.

Меж тем гул стал совсем сильным и заставлял говорить громче.

— И с каких же это пор чужаки здесь всем заправляют?