Федька Волчок 2 - Юрий Лермонтович Шиляев

В кабинете Дмитрий Иванович усадил меня в кресло, сам сел напротив и закинул ногу на ногу.

— Статистический отчет для вас готовится, но я телеграфировал Ивану Васильевичу, что раньше сентября не управлюсь. Не ждал так рано в Барнауле, — начал он.

— А хотя бы… — я замолчал, подыскивая подходящее слово, — экстракт какой-то можете предоставить? В самое ближайшее время? Дело в том, что работы по проектированию Алтайской железной дороги из теоретической фазы вышли на практическую. Куда вести, по каким направлениям, какие затраты на изыскания. Изыскательскую партию посылать надо вот уже срочно, пока сезон стоит, и ваши цифры просто необходимы, даже скажу больше — нужны, как воздух.

— Вот это размах, вот это скорость! — восхитился Зверев, хлопнув себя по коленям ладонями. — Так ведь американцев скоро догоним!

— Ну вряд ли, — возразил я. — Американцев нам догонять долго и сложно. Да и не нужно этого, у них свои дороги, у нас — свои. Но цифры нужны.

— Будут, — Зверев кивнул. — Три дня дадите, и составлю вам необходимую справку: объемы вывозов, урожайность, виды на урожай в этом году. А так же, давно у меня справка эта лежит, какая предполагаемая нагрузка на дороги с вывозом руды с рудников, а так же с заводов уже готовых изделий. Я просчитал все связи, все торговые соглашения. Как возили и в каких объемах возили руду и древесный уголь во времена пика развития Колывано-Воскресенских заводов. Это просто колоссальные цифры, колоссальные! — он вскочил, прошел по кабинету к окну, вернулся назад и, встав рядом со мной, продолжил:

— Какое расходование человеческой силы, сколько народной энергии тратится зря! И какое высвобождение русских людей от тяжелого труда будет благодаря железной дороге! Это же такие мощности!

— Все это понятно, Дмитрий Иванович, — я улыбнулся его увлеченности своим делом. — Не надо меня агитировать за светлое будущее, я в него и так верю. У меня к вам два личных вопроса. Что случилось в Хмелевке? Откуда тиф в таежной деревне?

Зверев нахмурился, плюхнулся обратно в кресло, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы рук замком на колене.

— А вот это вот загадка. Я не люблю мистику, и вообще верю только в Бога и в положительные науки. А Хмелевку будто кто сглазил. Ты знаешь народное суеверие о Коровьей смерти? Страшные сказки в детстве слышал?

— Нет. Большое упущение в моем воспитании, — я хохотнул. — Легенд местных знаю много, но об этом впервые слышу, — ответил Звереву.

— Так слушай, — он откинулся на спинку кресла и начал рассказ:

— Коровья смерть людям показывается по разному. Чаще женщиной, не совсем старухой, просто очень худой и очень больной. Как правило либо на дороге просит подвезти, и спрашивает, где живет человек, который ей помогает добраться до жилого места. Либо ходит по деревне и стучится в окна, в ворота, просит поесть чего-нибудь. Если ее только запустят во двор, как тут же начинается падеж. Сначала заболевает домашняя скотина, потом птица, а потом и сами люди. И так пока вся деревня, либо весь поселок не вымрет. Или пока не найдется смельчак, который Коровью смерть обманет и уведет из деревни. Но одно правило: сочувствовать ей нельзя.

Я слабо верю в сказку о Коровьей смерти, любые эпидемии и эпизоокии — дело сугубо медицинское. Но вспомнил сегодняшнюю встречу на базаре и как-то стало не по себе.

— Так что с Хмелевкой? — напомнил Звереву.

— Слух прошел, что в Хмелевку ваш спаситель, Никофор, Коровью смерть привез. Будто-бы ехал он по екатерининскому тракту из Сорокино, женщина на дороге попросила подвезти, больная, худая, а он мужик добрый, отзывчивый. Подвез, домой пригласил, накормил даже. Потом до фельдшера отел проводить, глядь — а попутчицы нет. Вот была — и как корова языком слизала.

— Ну это слухи, — я отмахнулся. — А факты?

— А факты такие: вспышка тифа, неожиданная совершенно. Это среди людей. Падеж скота — сибирская язва. И следом ряд пожаров. Дом Никифора сожгли вместе с ним и домочадцами. Следователь Курилов там разбирался, но, как это у него всегда бывает, концов не нашел. Двери подперли и запалили. А кто — то неведомо. Да там с тех пор много всего произошло. Тебе, Федя, лучше с Натальей Николаевной поговорить. Она там фельдшером до сих пор работает. Кстати, после того, как Никифора с семьей спалили в доме, эпидемия, как ни странно, прекратилась…

Он вздохнул, откинул со лба волосы и, внимательно глядя на меня, тихо сказал:

— Все стремимся к лучшему, науку развиваем, просвещение в народ несем, а завопит один, мол, коровья смерть пришла, и все люди тут же в стадо превращаются.

— Сегодня довелось наблюдать подобную картину, — я вкратце рассказал Дмитрию Ивановичу о происшествии на базаре.

— Не слышал о таком. Но сегодня же сообщу полицмейстеру, чтобы нашли эту нищенку и определили в богадельню. Либо в Казанский монастырь, там сестры как раз в таких тяжелых случаях помогают.

Он встал, я тоже.

— У нас остановишься? — спросил Зверев. — Твоя комната так и стоит свободной.

— Благодарю за предложение, но нет. У меня дела еще. Хочу в Хмелевку съездить. Долг там остался, моральный, — я вздохнул. — Надеюсь, хоть кто-то из семьи Никифора выжил. Я сегодня его жену видел, Марфу. На базаре милостыню просит.

— Она, кстати, сразу после пожара и пропала. А что хочешь быстрее поехать, то понимаю, — Зверев положил руку мне на плечо и мы вместе вышли из кабинета. — Может, мою пролетку возьмешь? — предложил он. — Всяко удобнее, чем с извозчиком. Да и цену до Хмелевки заломят такую, что не дай Бог! — Зверев рассмеялся и, подражая кому-то, проговорил в нос:

— Авес-та ноне скока стоит? Ить и не укупишь авес-та энтат, таку цену ломют, ироды!

И рассмеялся, будто только что не обсуждали с ним такие тяжелые темы.

Я улыбнулся, но скорее из вежливости. На душе скребли кошки. Жалко было Никифора, хороший мужик, добрый. А сыновья его? Клим и Аким? Живы, нет? А Настя?

Задорное личико Настасьи стояло перед глазами. Вот она поддразнивает Марфу, вот стоит, лузгает семечки, а вот возится с Волчком…

последний раз видел ее здесь, в Барнауле, в торговый день на базаре. Тогда она показала подаренный мной