Командор - Алла Белолипецкая

Но тут он вдруг уразумел, почему не двигаются французы. Убитая девчонка не только пирожки разносила, как оказалось. И те, кто снаряжал её короб, явно не вняли павловскому манифесту. Так что сейчас к ногам Николая подкатился по тротуару выпавший из-под пирожков предмет: чугунный шар с не слишком длинным фитилем. (Так вот почему короб девчонки казался таким тяжёлым!..) Могла бы эта примитивная граната взорваться просто от падения? Пожалуй что, вряд ли. А вот если бы в неё угодила пуля — это было бы иное дело.

— Скрябин, подожгите фитиль, и бежим отсюда! — прокричал Талызин, о котором бывший старший лейтенант госбезопасности почти позабыл. — Ловите спички!

«Не нужно!» — хотел было крикнуть в ответ Николай, но — передумал. Спички калужской фабрики «Гигант», попавшие сюда из Москвы 1939 года, тоже могли сыграть свою роль. Скрябин поймал коробок на лету, выхватил две спички сразу — пламя должно было быть заметным! — и, чиркнув ими, опустился на одно колено. А потом поднес руку с горящими спичками к фитилю на чугунном шаре.

Николай читал, что для метания таких гранат и набирали когда-то рослых дюжих молодцев в гренадерские полки. А ещё — он видел в каком-то историческом фильме, как подобная граната, фитиль у которой был подожжен, крутилась юлой на земле, прежде чем разлететься на осколки.

Нет, Скрябин не собирался поджигать фитиль, не зная точно: через сколько времени при такой его длине случится взрыв? И хотел всего лишь разыграть небольшое представление. Он поднес руку с горящими спичками к запальному шнуру, а потом тотчас же толкнул чугунный шар, придав ему и движение, и вращение — не рукой, а при помощи своего дара.

Конечно, французы могли заметить подвох — запал-то не горел, разбрасывая искры! Но, во-первых, примитивная граната крутилась чуть ли не как пропеллер самолёта — Николай уж постарался это обеспечить. Так что непросто было бы хоть что-то ясно рассмотреть. А, во-вторых, у солдат инстинкт сработал раньше разума, на что Скрябин и рассчитывал. Один из сапёров — офицер, по-видимому, — выкрикнул что-то, наверняка приказывая отступать. Но ещё раньше его команды чёрные бойцы ринулись прочь с неимоверной прытью.

Все, кроме одного.

Один из бородачей — рыжеватая растительность на его лице как-то странно топорщилась — почему-то не сдвинулся с места. И взял низкий прицел на короткоствольном мушкете, метя в голову Николаю, так и стоявшему на одном колене.

— Скрябин, в сторону! — крикнул Талызин, явно тоже видевший всё.

И краем периферийного зрения Николай уловил: его сотоварищ сунул руку в карман собственного сюртука — где и у него находился пистолет.

Но выстрелить, конечно, Петр Александрович не успел. Да и Николай не сумел бы уйти из-под пули: с одной стороны от него находилась стена дровяной лавки, с другой — валялся короб убитой разносчицы. И старший лейтенант госбезопасности сделал то единственное, что мог: ударил по низко опущенному стволу мушкетона.

Выстрел прогремел моментально, но пуля ушла в землю. Точнее — ушла бы. Но Моховую замостили булыжником, по которому пуля и чиркнула, высекая искры. В тот самый момент, когда рядом с ней оказалась круглая чугунная граната, запущенная Николаем.

Их с Талызиным спасло лишь то, что от сапера с рыжеватой бородой они оба находились примерно в десятке шагов. И, когда громыхнуло, их обоих просто отбросило взрывной волной. Скрябин, стоявший на одном колене, почти и ушибов не получил. Просто завалился на спину, успев сгруппироваться — так что затылком о булыжники не грянулся. Петру Александровичу повезло меньше: его впечатало боком в бревенчатую стену той самой дровяной лавки. Но и он уже вставал на четвереньки, и только мотал головой — как видно, слегка контуженный.

А вот французскому саперу и вправду не повезло.

Чугунный шар при взрыве образовал всего пять или шесть осколков. Но один из них — возможно, не самый большой — угодил французу в правую ногу: в бедро. Николай увидел, как человек с рыжеватой бородой покачнулся, и как окрасились кровью его походные брюки из синей материи. И как оранжевый фартук, так и остававшийся на стрелке, тоже покрылся мелкими брызгами цвета вишнёвого сока.

«Наверное, бедренная артерия всё-таки не повреждена, раз кровь — не ярко-алая», — мелькнуло в голове у Николая. Однако штанина стрелка всё равно моментально промокла.

Француз охнул и повалился навзничь — так и не выпустив из рук свой разряженный мушкетон. И Скрябин, кое-как поднявшись, подошёл к раненому — который воззрился на него с ужасом и ненавистью. А потом глаза его закатились: он лишился чувств.

Тут только Николай понял, отчего борода француза имела такой несуразный вид. Быстро наклонившись к раненному стрелку, он потянул за неё — и рыжеватые космы остались у него в руке. А на лице сапера — тому, вероятно, и восемнадцати лет ещё не исполнилось, — волосяного покрова не обнаружилось вовсе.

— Я слышал о таком, — услышал Николай у себя за спиной голос приковылявшего к нему Талызина. — Ради соблюдения традиций те французские саперы, у которых бород не было, носили накладные. Но что, скажите на милость, мы станем теперь с этим юнцом делать, а, Скрябин?

3

Михаил Афанасьевич Булгаков, которому в 1939 году исполнилось сорок восемь, разглядывал собственное отражение в запылённом стекле талызинского дома на Воздвиженке. И едва узнавал самого себя. Причем дело состояло даже не в том, что вчера все они сумели обзавестись одеждой начала девятнадцатого века, и сейчас на Булгакове был довольно элегантный, хоть и не новый чёрный фрак с белым галстуком и пёстрым жилетом. В этом здесь и сейчас Михаил Афанасьевич выглядел мужчиной лет примерно тридцати пяти. Седины в его русых волосах не просматривалось. Кожа на лице имела здоровый матовый оттенок. Но, главное: его глаза видели это великолепно! А ведь ещё недавно зрение отказало ему на девять десятых. И Михаил Булгаков, окончивший когда-то медицинский факультет Киевского университета, отлично знал, что это означает. Вскоре его ожидала бы полная слепота. Нефросклероз — наследственный недуг, от которого его отец скончался именно в возрасте сорока восьми лет! — настиг и его самого.

А теперь выходило: совершив побег из своей Москвы, он, забросивший практику врач и не любимый властями литератор, каким-то образом сбежал и от страшной болезни. А ещё, получается,