Командор - Алла Белолипецкая

Так что теперь возникало два вопроса. Первый: сможет ли он вернуться обратно? И второй: что станется с ним, если он всё-таки вернётся?

Михаил Афанасьевич настолько погрузился в собственные размышления, что почти перестал смотреть на улицу из окна второго этажа, перед которым он стоял. А ведь он пришёл сюда, оставив в библиотеке своих спутников, чтобы поглядеть: не возвращаются ли из своей вылазки Николай Скрябин, бывший сотрудник НКВД СССР, и Петр Александрович Талызин, бывший командир лейб-гвардии Преображенского полка и сын человека, который возвел этот дом в 1787 году.

Следовало признать: всем им просто удивительно повезло, что Александр Федорович Талызин был не только сказочно богатым человеком, но и большим оригиналом. В своем доме он оборудовал несколько тайников и секретных помещений, которых французские мародеры не сумели отыскать. А вот его сын Петр был о них прекрасно осведомлен. Так что из одного тайника он извлек пергаментный сверток, в котором обнаружили две сотни екатерининских золотых империалов. А в подвале разблокировал потайную дверцу, ведшую в винный погреб. Где хранились не только покрывшиеся пылью и паутиной бутылки, но и бесчисленные коробки с любимой закуской Александра Федоровича Талызина: французскими флотскими галетами, которые он обожал размачивать в вине. И уже два дня этот продукт, который долгие годы мог храниться без всякой порчи, составлял почти единственный рацион собравшихся на Воздвиженке переселенцев.

Да, вчера Петр Талызин выбрался ненадолго в город. И потратил один из полновесных золотых червонцев, купив с рук на эту сумму не только одежду на них всех — пусть не новую, но вполне добротную, — но и кое-что из провизии: свежий хлеб, сыр и даже жареную курицу. Однако им, страшно оголодавшим, принесенной еды оказалось на один зуб. Так что, когда двое из них отправились производить разведку, остальные — да и сам Михаил Афанасьевич — очень даже рассчитывали, что и съестного они раздобудут.

Конечно, Николай Скрябин и Петр Талызин могли пробираться к их резиденции на Воздвиженке задними дворами. И войти они должны были через чёрный ход, но Булгаков решил: нужно хотя бы из окна этот город осмотреть. Увидеть воочию, какой была Москва, которую описал Лев Толстой в «Войне и мире». Великом романе, театральную инсценировку которого несколько лет готовил уже он, Михаил Булгаков. Вот только — замысел его так и остался на бумаге. Ни БДТ, заказавший ему эту работу, ни иные театры не пожелали ставить толстовскую эпопею в его переложении. А потом — как будто в насмешку! — Большой театр ещё и предложил ему написать либретто к опере «1812 год». Которая также поставлена не была.

— Какой сюрприз, надо же! — Михаил Афанасьевич сам подивился тому, сколько горечи прозвучало в его собственном голосе, когда он едва слышно это произнёс.

И тут же он с удивлением понял: до него доносятся и два чужих голоса, которые тоже выговаривают слова с горьким сарказмом. В окне второго этажа, возле которого он сидел, оказались выбитыми огромные стеклянные клинья. А сейчас на тротуаре под этим окном разговаривали двое москвичей, понятия не имевших, что в разгромленном французами доме их кто-то может слышать.

— А я, сударь мой, предупреждал вас: грядут страшные времена! — вещал один из говоривших. — Один североамериканский индейский вождь сделал предсказание: в июне нынешнего года случится солнечное затмение. И всё сбылось: на целых пять минут солнце погасло прямо посреди дня! Ну, разве случайность, что в том же месяце Буонапарте вторгся в Отечество наше?

— Притянуто за уши! — возражал другой. — А если бы затмения не случилось, то что? Корсиканец переменил бы свои планы?

Первый тут же взялся что-то ему отвечать, но Михаил Афанасьевич этих двоих уже не слушал. Он отпрянул от окна так резко, что забеспокоился даже: а не заметят ли те двое его промелькнувшую тень? Однако говоруны явно были слишком увлечены своей дискуссией. А доктор Булгаков, ринувшись к дверям запустелой комнаты, выскочил из неё и чуть ли не бегом устремился в библиотеку. И распахнул её двери со словами:

— Мы все ошибались, друзья мои! Нам заморочило головы то, что в манифесте Павла не было даты! Но нам нужно срочно раздобыть астрономический календарь!..

Лариса, Миша Кедров и Самсон Давыденко, сидевшие на раскуроченных стульях, все разом повернули в его сторону головы. И, пожалуй, во взглядах всех троих читалось одно: опасение за его, доктора Булгакова, рассудок. А, может быть, мысль: не переборщил ли он с бургундским вином, в котором размачивал закаменевшие галеты?

— Астрономический календарь? — осторожно переспросила невеста Николая Скрябина. — Он для чего-то может нам пригодиться?

— Более чем, Лариса Владимировна! — Булгаков сделал несколько шагов вперёд, выходя на середину библиотеки; просто не мог удержаться: имелась у него актерская жилка, что уж там говорить. — Да вы и сами это поймете, если вспомните про два солнца из «Войны и мира».

— Два солнца? — переспросил Самсон. — В каком смысле?

— Не думайте, что я умом тронулся, Самсон Иванович! Да вот — Лариса Владимировна, кажется, меня уже поняла.

И точно: Лара дважды кивнула, проговорила:

— Ну да! Первое: солнце Аустерлица. Оно стало символом победы Бонапарта над русской армией. А второе: солнце над Бородинским полем, о котором Лев Толстой написал, оно било косыми лучами в лицо Наполеона.То есть: выступало против захватчиков.

— И это не выдумка Толстого, уж можете мне поверить! — Михаил Афанасьевич почти против воли расплылся в довольной улыбке. — Я точно знаю: Толстой ездил на Бородинское поле именно в сентябре — чтобы его наблюдения совпали с датой сражения. И проводил замеры: под каким углом ложились тени и, соответственно, били солнечные лучи.

— Я согласна: солнце — важнейший в «Войне и мире» символ, — медленно проговорила Лара, глядя на Михаила Афанасьевича с любопытством и даже, пожалуй, с некоторым предвкушением: как на фокусника, готовящегося что-то извлечь из шляпы. — Но нам-то это что даёт?

— Только одно. — Михаил Афанасьевич выпрямился и даже заложил одну руку за спину, умышленно принимая картинную позу. — То, что мы с вами — не в тысяча восемьсот двенадцатом году. Ибо, случись затменье солнца в один месяц с вторжением Наполеона в Россию, Толстой уж всяко написал бы об этом. А в «Войне и мире» ничего такого и в помине нет!

Кедров явно всё понял — вскочил