Командор - Алла Белолипецкая

— Вы как-то узнали, что здесь было затмение в июне этого года? Но астрономический календарь — это боюсь, не то, что нам нужно.

— Скорее всего, сведения о солнечных затмениях публиковались в трудах учёных-астрономов уже постфактум, — поддержала Кедрова Лара. — Здесь рядом — здание Московского университета! А при нём — редакция «Московских ведомостей». Если мы сумеем туда попасть и отыскать подшивку газет за июнь, то вполне можем…

Но её перебил Самсон, тоже поднявшийся резко на ноги:

— Да какие редакции, какие календари!.. На что они нам сдались, товарищи дорогие? Выйдем на улицу да спросим первого попавшегося прохожего: какой сейчас год? Тут же всё и узнаем!

Лейтенант госбезопасности Давыденко чем-то напоминал Булгакову генерала Григория Чарноту из его пьесы «Бег», которая (Какое совпадение!) тоже так и не была поставлена.

— Вот уж воистину: на всякого мудреца довольно простоты! — Михаил Афанасьевич покрутил головой, потешаясь над самим собой.

И тут от дверей библиотеки, так и оставшихся распахнутыми в коридор, донесся чуть насмешливый голос Николая Скрябина:

— Даже и выходить никуда не понадобится!

Они все повернулись в ту сторону — только теперь увидев, что вернулись двое их разведчиков.Которых, впрочем, оказалось теперь не двое! Скрябин и Талызин застыли в дверном проеме, поддерживая с двух сторон бесчувственное тело какого-то молодого человека во французской военной форме. Примерно на середине его бедра виднелся жгут, явно сделанный из ружейного ремня. А ниже раны синие брюки француза были сплошь залиты кровью.

— Вы языка взяли! — восхитился Самсон, но тут же и спросил: — А пожр… в смысле: поесть вы ничего не принесли?

1 Стойте! Иначе будем стрелять! (фр.).

Глава III

Время, назад!

Москва. Нашествие Наполеона

1

Николай не успел ещё Самсону ответить, а к ним уже подскочили все остальные. И первой — Лара. Облачаться в дамское платье она отказалась наотрез. Заявила, что запутается в длинной юбке, упадёт и расшибет себе голову. А Михаилу Афанасьевича придётся потом с ней возиться: лечить её. Так что теперь на невесте Николая был тёмно-синий короткий фрак с завышенной талией и стояче-отложным воротником, белая рубашка и жемчужно-серые панталоны. Для неё удалось даже прикупить высокие сапоги подходящего размера. И теперь она со своим русыми волосами до плеч походила на красивого стройного юношу, а не на девицу.

— Коля, ты сам-то цел? — она схватила Скрябина за свободную руку, но потом посмотрела ещё и на Талызина: — Вы оба целы, я надеюсь?

И Николай, бросив взгляд исподлобья на бывшего генерал-лейтенанта, стиснул зубы — чтобы только не отпустить какую-нибудь скверную шутку по его поводу. Не слепой же был он, следователь по особо важным делам Скрябин — видел, какими глазами Петр Талызин смотрит на Ларису!

— Мы целы, не волнуйся! — ответил Николай за них двоих.

И тут же они передали бесчувственного «языка» с рук на руки подоспевшим Давыденко и Кедрову. Они оба облачились в однобортные сюртуки простого покроя с бриджами и сапогами, но на Мише одежда с чужого плеча слегка болталась, а вот на Самсоне сидела в обтяжку. Даже два минувших дня, когда им всем пришлось поститься, на комплекции Давыденко не сказались. Так что Скрябин сказал ему без особых угрызений совести:

— Увы, никакой еды раздобыть не получилось! Мы были на Красной площади, а у тамошних лоточников золотой червонец не разменяешь.

На миг Николаю вспомнилась убитая девчонка-разносчица с её пирожками. И бывшего старшего лейтенанта госбезопасности даже слегка замутило. У него в голове возникла безобразная картина: как они с Талызиным стали бы собирать с тротуара рассыпавшиеся пирожки, проверяя, чтобы не попадались те, которые перепачканы кровью.

Но голод не тетка, и у Самсона от разочарования вытянулось лицо. Однако ничего высказать вслух он не успел: к ним уже поспешал Михаил Афанасьевич, накинувший перед тем на длинный библиотечный стол одну из бархатных портьер, сорванных и брошенных на пол французами. И теперь их доктор быстро проговорил:

— Давайте-ка, Самсон, мы для начала займемся этим языком — чтобы он и вправду смог нам что-либо рассказать. Укладывайте его на стол, но жгут пока не снимайте!

И Давыденко с Кедровым поволокли француза в центр библиотеки — благо, стол был установлен так, что на него как раз падал свет, лившийся из ближайшего высокого окна.Оставалось надеяться, что поможет Михаилу Афанасьевичу: позволит спасти жизнь нежданному пациенту.

А вот Петра Талызина явно куда больше волновало другое.

— Мы только обрывок вашего разговора успели услышать, — повернулся он к Булгакову. — Вы что-то про солнечное затмение говорили?

Но их доктор уже осматривал раненого, так что в разговор вступила Лара:

— Михаил Афанасьевич услышал, как прохожие на улице говорят о затмении, которое случилось тут в июне текущего года — как раз тогда, когда началось наполеоновское нашествие. И вывел теорию, что точка времени, в вторую мы попали — это не 1812 год.

— Да, это мы поняли, — кивнул Николай, а потом и сам обратился к Булгакову: — Как думаете, Михаил Афанасьевич, скоро это субъект придёт в сознание, чтобы мы могли его допросить?

Доктор ответил ему, даже не оборачиваясь. Дезинфицировал в этот момент руки, на которые ему лил коньяк из маленького дубового бочонка Миша Кедров. Уж в чём, в чём, а в спиртосодержащих жидкостях у них недостатка не было!

— Я ответил бы вам, если был бы ясновидящим, как некоторые из вас. — Даже полусогнутая спина Михаила Афанасьевича приняла, казалось, язвительный вид. — А сейчас я могу сказать вам лишь что, мне понадобится большая игла и нитки. Можно самые обычные, портновские. Но сперва кому-то придётся простерилизовать каминные щипцы — иначе я не смогу извлечь осколок из ноги языка. — И потом прибавил, повернувшись всё-таки к Николаю: — Те двое, между прочим, говорили: затмение заранее предсказал какой-то североамериканский индеец.

И Скрябин ощутил, как губы его сами собой растягиваются в улыбке. Впервые за этот чёртов день он ощутил, что доволен!

— Про ногу языка — это вы, Михаил Афанасьевич, здорово завернули, — проговорил он, копируя тон человека, которого про себя с величайшим почтением именовал Мастером: ещё в прежней Москве прочел рукопись его романа. — Можно сказать: новое слово в науке анатомии! Но год, в который мы попали, я вам теперь и сам смогу вам назвать. Даже ясновидение мне для этого не понадобится.