Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

— Гривенник серебром, Аркадий Тимофеевич, — сказал он с расстановкой, даже не моргнув. — Дешевле только даром.

— Давай даром, — легко согласился Аверченко, скидывая пальто на руки подскочившему мальчишке и направляясь к любимому столику у окна, за которым мутно-синело прохладное весенне море.

— Даром завтра, — привычно, как молитву, отчеканил Керим, протирая столик чистой, до скрипа накрахмаленной салфеткой. — Завтра приходите — даром дам.

— Ладно, — усмехнулся Аверченко, усаживаясь поудобнее и вытягивая уставшие ноги. — Ладно, Кэррол, понял. А в бумажках? В этих, в наших… звенящих?

Керим оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и наклонился к самому уху посетителя.

— Половинка колокольчика, — выдохнул он почти беззвучно. — И ни сотней меньше. Исключительно из уважения, Аркадий Тимофеевич. Как к столпу русской литературы.

Аверченко присвистнул сквозь зубы. Пятьсот рублей! За чашку кофе! Цена «хочешь, смейся, хочешь плачь», достойная его же собственных фельетонов. Но он уже знал, что закажет. И закажет не один кофе.

— Однако… — протянул он, пожевав губу. — Однако, Керим, ты бы ещё за рубль серебром попросил. Ладно, валяй. И круассан давай. Гулять, так гулять! Черт с ними, с колокольчиками, не в колокольчиках счастье.

Керим метнулся к стойке, и вскоре перед Аверченко уже стояла маленькая, толстостенная чашечка, до краёв полная чёрной жидкостью, увенчанной шапкой нежной, ореховой пены. Рядом на тарелке, прикрытый расшитой салфеткой, лежал круассан — золотистый, слоёный, с капелькой масла на хрустящем бочке. Откуда они здесь? Не иначе, ангелы пекут по ночам. Или черти.

Кофе оказался достоин своего аромата. Густой, горьковатый, с легкой кислинкой и бесконечным, тёплым послевкусием, он обжёг нёбо и пролился внутрь благодатным огнём. На мгновение Аверченко зажмурился. Вот оно. Прежнее. Утешительно, да. Но утешение это было с оглядкой, осторожное, словно погладить незнакомую собаку. Сейчас замечтаешься, начнёшь привыкать, расслабишься, поверишь в то, что жизнь налаживается, — а потом хлоп! И снова жёлуди, снова нехватки, снова неизвестность.

Он уже открыл рот, чтобы спросить, откуда взялось это чудо, не из трюма ли контрабандной фелюги, пришедшей ночью с турецкого берега, или, может, интенданты с армейских складов торгуют стратегическими запасами? Открыл — и закрыл. В Крыму, спрашивать, кто, где и как добывает еду, — дурной тон, граничащий с доносительством. Либо контрабанда, либо и правда интенданты. За всё плачено, за всё дана мзда великая. Отсюда и цены. Хотя, думая о контрабандистах, берущих плату «колокольчиками», этими несчастными бумажками, которые печатали чуть ли не на газетной бумаге, Аверченко усмехнулся. Вообразить трудно, но чего только в Крыму не бывает! Деньги «колокольчики» плохонькие, это верно, но другие-то не лучше. Всеобщий дележ и круговорот суррогатов в природе. И конкретно сегодня за половинку этой бумажной фефелы можно взять чашечку настоящего кофе. Не везде. Но в «Трёх Пальмах» можно.

Дверь снова звякнула, и в кофейню, сияя свежестью и довольством, вплыл Илья Эренбург. Судя по тому, что сегодня он был в голубом, чуть мешковатом, но несомненно парижского покроя костюме, настроение у поэта царило восторженно-приподнятое. Аверченко, знавший за ним эту слабость, про себя хмыкнул: у Ильи была своя шкала барометра. В дни спокойные, рабочие, он щеголял в строгом «петербургском» костюме серого сукна. Когда же на душе скребли кошки или приходили дурные вести, Эренбург облачался в простую толстовку, подпоясанную сыромятным ремешком. Богатый гардероб, что есть, то есть. Поэту положено.

Эренбург, заметив Аверченко, расплылся в улыбке и решительно направился к его столику.

— Не возражаете, Аркадий Тимофеевич? — спросил он на ходу, но вопрос этот был чистой формальностью. Он уже усаживался на стул, с наслаждением откидываясь на плетёную спинку и с шумом втягивая воздух. — Божественный запах! Буду наслаждаться хотя бы фимиамом от вашего кофия. Вы не представляете, как я соскучился по этому запаху!

Аверченко, чуть склонив голову, оглядел его с добродушной иронией. Илюша был славный малый, хоть и с тараканами в голове. Он молча подозвал пальцем Керима и, не глядя на него, бросил:

— Ещё один кофе господину поэту. И такой же круассан. За мой счёт.

— Аркадий Тимофеевич! — всплеснул руками Эренбург, но в глазах его запрыгали чертики. — Вы меня балуете. Право слово, балуете.

— Балуй, Керим, — подтвердил Аверченко, отрезая кусочек круассана. — Ешь, Илья. Пока дают.

Некоторое время они молчали, отдаваясь священнодействию. Эренбург пил мелкими глотками, и лицо его становилось всё более мечтательным. Потом он откинулся, закатил глаза и произнёс:

— Вы слышали, Аркадий Тимофеевич? Барон Врангель объявил газетчикам, что цензура теперь будет не то что строгой, а — железной. И крепнуть будет с каждым днём.

— Слышал, — спокойно ответил Аверченко. — Непосредственно от самого барона.

— Как? Когда? — Эренбург даже привстал.

— Вчера вечером, — Аверченко откусил кусочек круассан, прожевал, наслаждаясь игрой слоёного теста на языке. — Собрал он «святую троицу» нашу: «Вечернее слово», «Крымский вестник» и «Юг России». Напоил чаем. С малиновым вареньем, между прочим. Хороший чай, цейлонский. А потом, знаешь, сверкнул очами и говорит… — Аверченко сделал паузу, подражая тягучему, картавому говору Главкома. — Говорит: «Господа, время военное, Крым — крепость осаждённая. Либо вы принимаете предварительную цензуру, либо будет последующая. Третьего не дано».

— Так последующая же лучше! — горячо зашептал Эренбург, подавшись вперёд. — Написал, отдал, а там будь что будет! Напечатали — и ладно.

— Не забывайте, Илюша, — наставительно поднял палец Аверченко, — что за публикацию материалов, которые сочтут враждебными, нынче наказание может быть вплоть до… — он сделал выразительную паузу и щёлкнул себя пальцем по воротничку. — До высшей меры. Расстрел, попросту говоря. Барон прямо так и сказал: либо стеснение без расстреляния, либо расстреляние без стеснения.

Эренбург побледнел. Круассан застыл в его руке.

— Так и сказал? — переспросил он тихо.

— Так и сказал. Прямо, без обиняков. — Аверченко допил кофе и поставил чашку на блюдце с лёгким стуком. — Ну, мы, вестимо, согласились на предварительную. Всё лучше, чем в каталажку идти из-за неверно понятого словца.

— А нельзя ли, — тоскливо спросил Эренбург, откусывая наконец круассан, но жуя его уже без прежнего удовольствия, — нельзя ли сделать так, чтобы и без стеснения, и без расстреляния? Чтоб как у людей?

Аверченко вздохнул и посмотрел в окно. Там, на рейде, застыли корабли, хищные, но сонные. Угля мало, вот и сонные. По набережной прошёл