Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Иов усмехнулся. В этом была его стихия, его знание, его власть.

— Это не дело одного дня, князь, — он выпрямился, и усталость на миг отступила. — Это… действо. — Он постучал костлявым пальцем по столу. — Ты думаешь, это как на торгу, кто громче крикнет? Нет.

Он начал объяснять, а я слушал, впитывая каждое слово.

— Собор — это вся земля. Три части, три «чина», как мы их зовем. Первое — «голова». Это мы, Освященный собор — все высшее духовенство. И с нами же Боярская дума.

Я кивнул. Это понятно. Верхушка.

— Второе — «руки». Это «Государев двор». Все твои стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки приказные. Вся военно-служилая и приказная сила.

— А третье? — спросил я.

— А третье — «опора». Сама «земля». Выборные из городов, дети боярские, верхушка купечества, гости.

Я лишь кивал, на каждое слово патриарха.

— И вот они все соберутся в Грановитой палате… — начал я.

— Нет! — Иов прервал меня с неожиданной резкостью. — В том-то и хитрость, княже. Вместе они только на молебне стоят. А думают — порознь. Мы, духовные и бояре — отдельно. Служивые — отдельно. Земля то же, сам по себе.

— Как же тогда решают? — не понял я.

— А так, что нет там голосования, как ты, поди, думаешь, — в его глазах мелькнула насмешка. — Есть мнение. Ты, как глава Думы, ставишь перед ними вопрос. Они расходятся по своим палатам и совещаются. А потом… — он сделал паузу, — … каждая курия подает свой «приговор», да на бумаге. И если во всех трех приговорах будет одно имя… вот, то и есть воля Божья и всей земли. Не крик, а письменный уговор.

Я замер. Это меняло все. Мне нужно было обеспечить не просто поддержку толпы, а три отдельных, согласованных решения.

— Но и это не все, — продолжал Иов, видя мое потрясение. — Твой Собор, княже, не простой. Не совещательный, как при Иоанне Васильевиче, когда царю совет давали. Твой Собор, как и тот, когда Федор помер, он выбирает.

Он подался вперед, и его глаза впились в меня.

— А это, княже, — чин. Когда мы Бориса избирали, одного «приговора» в Кремле было мало. Нужно было представление. Мы шли крестным ходом к Новодевичьему. Мы «умоляли» его. Он «отказывался». Потому что нельзя хотеть власти явно — это гордыня, грех. И только когда «народ», который мы согнали, завыл и заплакал, он «нехотя» согласился, будто жертвуя собой.

«Чертов театр, — подумал я. — Спектакль, срежиссированный от начала и до конца».

— А потом, — Иов договорил, — мы подписали Грамоту. Утвержденную грамоту. Это был… наш уговор. Крестоцеловальная запись. Он держался на клятве, на бумаге.

Он откинулся на лавку, его голос стал тихим, но полным силы.

— И в этом была его власть, князь. От Бога, но и по выбору всей земли — тоже от Бога. Ибо глас народа — глас Божий. Ты же можешь власть и по крови получить, ибо ты урожденный Калитич, но то что собор созываешь, то верно. Меньше потом мордами кривить будут ежели что. Ты в своем праве.

Он поднял на меня свой пронзительный взгляд.

— Помни это, князь, когда будешь свой Собор собирать. Борис был избран законно, но пал, ибо народ увидел в Великом голоде Божий гнев. Люди решили, что Господь не одобрил тот выбор.

Он подался вперед, и его костлявый палец почти ткнул меня в грудь.

— Посему твой Собор должен быть не простым. Он должен быть праведным. Если «земля» почувствует обман или принуждение… если они увидят в твоем выборе не волю Бога, а твою личную волю… то никакой «приговор» не удержат Русь от новой, еще более страшной смуты.

Я медленно кивнул. Я получил то, что хотел. Не просто благословение, а правила игры. И они были куда страшнее, чем я думал.

— Благодарю, отче. Ты открыл мне глаза.

— Отче, раз уж Собор скоро, а там и ты на покой. Тебе приемник нужен, тот кто место тебя встанет. Достойный и мудрый, кто и совет царю будущему дать сможет, и уважать которого будут. Ты подумай, кто может стать патриархом в будущем. Да в Москву зови, надо на него поглядеть, —улыбнулся я, и поклонился, с искренним уважением к этому старому, хитрому политику в рясе, и вышел из кельи.

Дядя Олег, ждавший снаружи, вопросительно посмотрел на меня.

В голове уже билась одна мысль: «Представление. Значит, мне нужен не только Собор. Мне нужен хороший устроитель этого действа».

— Пойдем, дядя, — сказал я, сворачивая к оружейным палатам. — Размяться надо.

Он усмехнулся.

— Давно пора, княже. А то засиделся ты за бумажками, как дьяк приказной.

Мы вышли на задний двор. Скинув тяжелые кафтаны, остались в одних рубахах. Холодный воздух приятно остужал разгоряченную голову.

— На тупых саблях? — предложил Олег, разминая плечи.

— На боевых, — отрезал я. — Только без дури.

Мы встали друг напротив друга. И в следующую секунду мир сузился до лязга стали. Дядя Олег был силен, как медведь, каждый его удар был рассчитан на то, чтобы проломить оборону. Я же был быстрее и хитрее.

Я не дрался — я фехтовал, уходя с линии атаки, заставляя его массивное тело проваливаться в пустоту.

Звяк!

Я отбил его удар и тут же ответил выпадом, целя в плечо.

— Ого! — выдохнул он. — А князь-то наш зубы отрастил!

Были только я, он и сталь. Я выплескивал всю злость и напряжение.

Дзынь!

Наши клинки скрестились у самого лица. Мы стояли, упершись друг в друга, тяжело дыша.

— Хорош, — прохрипел я, отталкивая его.

— И ты не промах, — выдохнул дядя, вытирая пот со лба.

Я опустил саблю. Мышцы приятно гудели, голова прояснилась.

— Пойдем, дядя. Дела… сами себя не разгребут.

Остаток дня прошел в том самом «разгребании». Я ощущал себя тем самым Гераклом, чистящим авгиевы конюшни, только конюшни эти были размером со всю Русь.

Приходили бояре из моего «регентского совета». Власьев принес роспись по прибывающим делегатам Собора — кого, где селить, чем кормить. Хованский отчитался об усилении патрулей на улицах.

Это была нудная, тягучая, бесконечная работа по удержанию власти, которая норовила утечь сквозь пальцы.