Духолов - Виктор Ступников

Склянки на полках подпрыгнули и зазвенели хором, половица под моей ногой отозвалась тупой дрожью, а с потолочной балки посыпалась мелкая труха. Я почувствовал этот звон всем телом. Он был сухим и плотным, как будто кто-то ударил в колокол внутри моей черепной коробки.

Дух Посудного Звона под потолком дёрнулся.

Я ожидал, что он рванёт к окну, просочится сквозь щель в раме и растворится в утренней мане над крышами Щепок. Мелкие Эхо так делали всегда. От громкого звука они рассыпались или бежали.

Этот дух сделал ровно обратное.

Серебристый огонёк напёрсткового размера вздрогнул, замер на долю секунды и вобрал в себя звон, как губка вбирает воду. Я увидел, как его тело расширилось рывком, будто кто-то вдохнул в мыльный пузырь втрое больше воздуха.

Серебро мутнело, наливалось красным, из светлого становясь тёмным, и дух рос, пока из напёрстка не стал размером с два кулака, а потом с небольшую дыню, и всё ещё продолжал раздуваться.

От него пошёл тонкий, нарастающий гул на самой границе слышимости, от которого мелко задрожали стёкла в окнах мастерской.

Золотистые буквы перед моими глазами мигнули, смазались, и на их месте проступил красный текст, с незнакомой угловатой каллиграфией, которую я видел впервые за месяц активной ловли духов.

[ВНИМАНИЕ! Акустический перегруз!]

Мутация: Дух Посудного Звона эволюционировал в подвид «Резонирующий Полтергейст» (Редкость: Тень)!

До критической звуковой волны: 20 секунд.

И ниже, деловым, но уже ощутимо торопливым почерком:

[Задание: «Тишина в библиотеке»] Нейтрализуйте мутанта до того, как он ударит по частотам. Награда: +2 к Восприятию. Редкий Якорь. Штраф за провал: Уничтожение всех хрупких предметов в радиусе 15 метров. Убыток: ~40 золотых монет в лавке. Шанс Оглушения: 30 %.

Я перевёл взгляд на полки вдоль стен — три ряда стеклянных колб с заготовками, деревянные рунные болванки, тонкие пробирки с настоянной маной, всё то, что Велес копил годами и что составляло капитал его мастерской. Стекло уже дрожало. Мелкая рябь бежала по поверхности жидкости в колбах, и стенки ближайшей пробирки подёргивались, готовые лопнуть в любую секунду.

Сорок золотых — это стоимость всей мастерской вместе с верстаком, инструментами и, пожалуй, обеими почками мастера Велеса, если продавать их по рыночной цене Района Щепок.

19 секунд…

— Лука, осторожно! Он сейчас взорвется! — крикнул Велес.

Глава 2

Девятнадцать секунд. В общем-то, это не так мало, если не паниковать.

Я приземлился на корточки у двери, в три движения указал на Брана, на себя, и изобразил застёжку на рту. Второй рукой ткнул резко вниз, к полу. Жесты, понятные без слов любому дуболому.

Бран моргнул круглыми глазами, но опустился рядом со мной и замер так, что даже дышать перестал, надувая щёки.

Молодец. Хоть с этим не надо объяснять дважды.

Багровая дыня под потолком раздулась уже до размера тыквы и выла, выгибая воздух вокруг себя в дрожащее марево. Стёкла в окнах звенели мелким бесперебойным звоном. На полке прямо надо мной начала медленно сползать с края крайняя колба с зелёной настойкой.

«Семейство: Резонансные. Питается звуком. Усиливается от резких частот. Успокаивается от темноты и тишины».

Услужливо проступило сбоку, мелким научным почерком. Хоть в чём-то Система не подводила.

Понятно. Этот дух сейчас как бьющаяся птица в клетке. Значит, нужно лишить его раздражителей, а не пугать ещё больше.

Нужно чем-то его накрыть… Войлок!

Велесов выходной плащ висел на гвозде у двери, как старая туша медведя. Толстый, серый, валянный в две зимы, тяжёлый, с ворсом в палец. В прошлой жизни я видел такие плащи в коллекции этнографического музея, и куратор с гордостью говорил, что в них пастухи спали на снегу. Сейчас этот плащ был лучшим звукопоглотителем в радиусе километра.

Я снял его с гвоздя одним плавным движением. Ткань легла мне на руку тяжёлой грудой, пахнущей дымом и старым мастером. Прости, Велес, лучше плащ, чем вся лавка.

Пятнадцать секунд.

Из левого кармана я достал дубовую дощечку, которую держал как раз на случай, если на чём-то нужно будет срочно вырезать руну. Из-за пояса вытащил нож.

Я закрыл глаза на секунду, переключаясь в то состояние, которое Велес называл «духовным зрением», а я по привычке — «тёмной комнатой». Внутри век проступила тонкая золотистая решётка волокон маны, и я повёл ножом, не глядя, на ощупь, тремя точными движениями.

Якорь. Равносторонний треугольник, каждая грань ровно по три ногтя для дуба нужна была глубже посадка, чем для осины. Нож шёл по дереву мягко, как по сливочному маслу из погреба.

— Лука, — просипел Велес с верстака сдавленным шёпотом, не разжимая объятий с кувшином. — У меня там пробирки с маной двухлетней выдержки. Если они…

— Тише, мастер, — я даже головы не поднял.

Десять секунд.

Дух раздулся до размера приличного арбуза и теперь висел под потолком неподвижно, наливаясь багровым изнутри, как угольный шлак в горне. Гул из тонкого стал низким. Я почувствовал его уже не ушами, а грудной клеткой — будто кто-то поставил мне на рёбра ладонь и нажал.

Я прижал дубовую дощечку с руной к изнанке плаща, между двумя слоями войлока, у самой середины. Дуб влип, словно его всю жизнь там не хватало. Якорь у меня в руке потеплел, и я ощутил знакомое чувство — руна проснулась и хотела работать.

Семь.

Я поднялся. Лишнее движение сейчас могло спугнуть и без того нервного духа. Затем медленно сделал три шага к центру мастерской. Плащ лёг у меня на плечах горбом.

Под потолком висела моя цель, но прямо подо мной не было ничего удобного, только пол. А вот сбоку, в полутора шагах, сидел Бран. Очень удобный, очень устойчивый Бран.

Пять.

— Бран, — шёпотом, почти губами, сказал я. — Спина.

Он кивнул на инстинкте, расправил плечи и напряг широченную спину. У него на лице было такое благоговейное недоумение, какое бывает у телёнка, которого впервые гладят между ушей.

Четыре.

Я отступил на полшага, разбежался в два коротких приставных, поставил левую ногу на согнутое колено Брана, правую — ему на лопатку. Бран только крякнул сквозь сжатые зубы. Я оттолкнулся.

Тело пошло вверх легко, почти бесшумно, как ныряет в воду крачка. В короткой невесомости я успел развернуть плащ обеими руками широким колоколом, увидел перед собой багровую пульсирующую тушу и накинул войлок сверху, прижимая края к воздуху, словно надевал колпак на клетку с попугаем.

Гул оборвался, как обрезанная ножом нить. В мастерской вдруг стало так тихо, что я услышал собственное дыхание,