Так себе рабыня - Яна Каляева

Я выползла из-под байка, рухнула на спину и с минуту тяжело дышала, глядя в сияющее алмазное небо.

Юсуф исследовал местность.

— С другой стороны — обычный сухой песок, — сказал он неестественно ровным тоном. — Вот, видите, ветровые волны…

— Сожалею насчет «Самума», — сказала я.

Мотоцикл для ездока — это, считай, половина жизни.

— Не страшно, — нарочито спокойно ответил Юсуф. Несмотря на безжалостно яркий свет, на его точеное лицо словно бы легла тень. — Спасибо, что спасла мне жизнь, Гая. До Шу-Каима уже недалеко, мы быстро выберемся…

Я передернула плечами — сталкеры из табора Караша часто повторяли, что в аномалии такого говорить нельзя, потому что нельзя никогда.

А потом случилось сразу две вещи, я не знаю, что раньше.

Раздался пронзительный скрежет, и Тарик уже стоял между нами и его источником, держа кард наизготовку.

Черная глыба, которую я принимала за обсидиан, поднялась на четырех лапах. Несколько тонн живого камня, шипы на спине, багровое свечение в трещинах кожи. Единственный глаз — мутный, бельмоватый — уставился на нас.

— Гóргон! — выдохнул Юсуф.

Пасть чудовища распахнулась, открывая три ряда чертовски острых зубов.

Глава 2

Я отдаюсь разнузданному материнскому инстинкту

Горгон двинулся на нас. От каждого шага чудовища скала сотрясалась.

На «Рыси» я бы ушла… одна. Не вариант.

— Рассредоточиться! — крикнула я и нырнула за обсидиановую глыбу.

Хвост Горгона — обрубок с костяной булавой — снес глыбу через секунду. Осколки брызнули в лицо, поцарапали щеку, если бы не очки, выбили бы глаз. Я упала, перекатилась и выскочила с другой стороны.

Тарик ушел вправо. Он скользил между скал с текучей грацией, на которую способны только уруки. Кард наизготовку, глаза прищурены.

— Гайка, отвлекай! — заорал он. — Я зайду с брюха!

— Принято!

Я вскинула оба пистолета и принялась палить — в морду, в грудь, в трещины брони. Синяя кровь брызнула фонтаном, но горгон даже не замедлился. Тогда я швырнула в него сырой эфир — моя техномагия тут не годилась, это был грубый сгусток чистой маны. Он ударил монстра в морду, обжег, заставил зарычать и замереть — на пару секунд, но Тарику хватило. Урук проскользнул под брюхо и взмахнул кардом. Лезвие вошло в серую кожу — глубоко, почти по рукоять. Синяя кровь хлынула на песок. Горгон взревел, дернулся и завалился на бок.

— Бей, пока не встала! — заорал Тарик, придавленный тушей.

Я перезарядила пистолеты и снова принялась стрелять и бить эфиром. Горгон выл на какой-то неестественной частоте и медленно поднимался, но бок был уже в синей крови, из спины торчали осколки брони. Единственный глаз метался по сторонам.

Горгон поднялся на лапы — и Юсуф раскинул руки. Эфир сгустился в воздухе и заискрил. Копье из спрессованного воздуха ударило Горгона прямо в раскрытую глотку, вошло внутрь и разорвалось. Глухой хлопок — и из пасти брызнула синеватая жижа вперемешку с осколками зубов.

Монстр замер. Глаз остекленел. Тарик торжествующе заорал. Могучие лапы горгона подкосились, он шагнул вбок, еще раз вбок… к краю скалы. Чудовище завалилось и рухнуло вниз. Туда, откуда мы прибыли, на ровную гладь зыбучего песка, который с влажным чмоканьем принялся поглощать добычу.

Вопль Тарика из победного вмиг стал гневным и горестным:

— Не-е-е-ет!

Как в дурной авалонской мелодраме, чесслово.

У меня сердце колотилось в районе горла, я не могла прийти в себя от радости, что мы живы — а Тарик свесился с края скалы и едва не бросился вслед поверженному монстру.

— Это же был целый горгон, ска! — бесновался урук. — Один только глаз — три тыщи дирхам, ять! Когти! Ливер! Всем хватило бы на «Врата»! Все, все просрали врот!

Наконец он выдохся, и сделалось тихо, только ветер шуршал стеклянной крошкой. Юсуф стоял рядом со мной, весь погасший. Я положила ему руку на плечо, сжала, сказала:

— Главное, что все живы. Пока мы живы, все можно исправить.

И тут из недр скалы раздался… вой? Стон? Плач? Мы трое, не дожидаясь команды, схватили оружие наизготовку. Скверно, если там второй горгон, мы с Принцессой с пустыми резервами…

Урук с кардом уже мчался на шум. Мы сперва услышали его крик, снова торжествующий а потом увидели…

Щенок сидел в расселине, куда не доставал ветер. Мать спрятала его там перед тем, как выйти к нам.

Он был размером с овчарку. Броня еще не затвердела — серо-голубая, почти мягкая на вид, с редкими вкраплениями блестящего обсидиана на спине и загривке. Глаза огромные, желтые, с вертикальными зрачками. Одна лапа сломана. На боку глубокая рваная рана. Хвост короткий, толстый — детская версия материнского орудия, без шипов, без булавы, просто бугорок, который дергался, когда щенок пытался встать.

— Потрошить не будем, — отчего-то решил за всех Тарик. — Так и отвезем. За целую тушу больше дадут.

Сама не понимая, зачем, я подбежала к щенку, опустилась на колени, обхватила скулящее тельце руками. Щенок потянулся ко мне и лизнул щеку, рассеченную осколком, из раны все еще стекала кровь.

— Горло ему перережь, — посоветовал Тарик, — чтоб не дергался.

Прижавшийся ко мне щенок был теплым и мягким.

— Я тебе сейчас горло перережу, — услышала я свой голос. — Чтоб не дергался.

— Эй, Гайка, ты чего? — опешил урук. — Это ж хабар! Бабло наше за сегодняшний выезд! А, ты думаешь, за живого на рынке больше дадут? Так не довезем же, ерзать будет!

— Довезем. Живого. Я так сказала.

— Слы-ышь, ты это чо?

— Оставь ее, — вмешался Юсуф. — Женщины, они… такие. Для них есть вещи поважнее любых денег. Но ты же понимаешь, Гая, что это горгон, тварь из