Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

И все же несколько несчастных нашлось. Первичный отбор прошли все из них, а это значило, что настала пора обряда посвящения. Чудовищного ритуала пробуждения силы, чтобы боги, судьба или подавленные животные инстинкты решили, кому суждено остаться в живых и веками развлекать толпу, а кому – гнить, так и не отомстив нерадивой родне.

Моя задача в этом представлении – подготовить зелье.

Аромат оно имело отвратный, и потому я всегда дожидался, когда Лорелея придет с требованием ускориться. Но и меру знал – не доводил до крайности, чтобы не заманивать в мое тихое логово разгневанную Кьяру.

– Эгельдор, – позвала Лорелея, спускаясь по лестнице. Она всегда так делала, будто я занимался в лаборатории чем-то непристойным, а она давала мне возможность замести следы. – Смею снова указать тебе на то, что… Вижу, в этот раз ты подготовился.

Я, полный гордости, указал на заставленный ингредиентами стол и торжественно объявил:

– Ваше любимое орудие пыток почти готово! Остались последние штрихи.

Бледные щеки Лорелеи чуть заалели. Она никогда не грубила, даже не прятала злость за сладкими речами – всегда оправдывалась.

– Полагаю, тебе известно, что их страдания не доставляют мне удовольствия, – возразила она тихо. – Но ты знаешь, что без обряда им не обрести силу.

– Нужна ли она им? Ты никогда не думала о том, что наше существование… противоестественно? – рассуждал я непринужденно, разливая зелье по крошечным бутылькам. – И таким же противоестественным образом мы плодимся, будто собак для охоты разводим. Да и охота та больше на шутовство похожа.

– Мир был бы иным без чародеев, ты это знаешь. То, что мы сильнее обычных людей, заставляет их бояться – иначе говоря, чуть дольше думать, прежде чем что-то сделать.

– И побуждает собрать побольше золота, чтобы это что-то мы сделали за них, верно?

– Я… не об этом пришла поговорить. – Лорелея провела ладонью по идеально зачесанным волосам, как будто оттуда хоть раз в жизни выбивалась прядка. – Ты часто откладываешь приготовление зелья, так что я надеялась, что застану тебя в процессе. Нужно внести изменения.

Состав не менялся столетиями, и потому удивление весьма явно отразилось на моем лице. Лорелея не спешила с ответом – переступала с ноги на ногу, будто не решаясь сказать правду, – и я, чтобы не мучиться в ожидании, взялся толочь засушенные травы.

– Когда будешь накладывать проклятье для трансформации, позови меня. Два заклинания подряд зелье не примет. Придется делать это одновременно.

– И что, позволь узнать, ты хочешь добавить?

– Забвение.

– Ну уж нет!

Я вскипел мгновенно. Ступка не выдержала силы, с которой я вдавил в нее пестик, и с тихим треском раскололась. Они не могли этого сделать. Не должны были.

– Решение принято на совете Гептагона и дальнейшему обсуждению не подлежит, – заученно отчеканила Лорелея. В голосе появились стальные нотки, обычно свойственные Кьяре.

– На каком совете?

– Одном из тех, на которые ты не явился.

– Вы не имели права, – напомнил я. Неукоснительное подчинение правилам, конечно, мне не присуще, но остальные относились к ним куда трепетнее. – Для подобных решений нужно присутствие всех живых на момент совета Верховных.

– Если вопрос поднимается на трех встречах подряд, а потерянный член Гептагона не реагирует даже на письменные приглашения, на четвертый раз любое решение можно принимать без его участия.

– Я ничего не получал.

Лорелея чуть наклонилась вбок, разглядывая кучу писем на дальнем столе, и выставила вперед руку. Откуда-то из горы бумаг выбрался конверт с печатью в виде семиугольника.

– Ты ничего не читал.

Я широким шагом преодолел половину комнаты и резко схватил письмо. Такие приходили часто – неудивительно, что я положил его на стол и забыл, как обо всех прочих, – но если обычно они имели характер гневный и нетерпеливый, то это было полно скуки. Кьяра не ждала, что я его прочту. Может, и не хотела.

– Лорелея, – почти взмолился я, – почему вы за это проголосовали?

– Чтобы облегчить их участь, – сложив руки на животе, нежно произнесла она. – Ты же не желал их страданий. Считай, твое мнение мы тоже учли.

– Спустя столько лет тот день – все еще один из самых страшных, что я переживал. Но зато я знаю, какой ценой досталась мне сила, и это едва ли не единственное, что меня сдерживает. Я знаю, что если увижу в чьих-то глазах те же боль и ужас, что в ночь посвящения, я смогу остановиться. Разве это не важно? Разве ты хотела бы… забыть?

Лорелея посмотрела на меня – долго, пронзительно. Момента большей близости за все годы знакомства у нас не случалось. Вечная доброта и учтивость сделали особенно ярким миг, когда Лорелея наконец упрекнула меня, позволив толикам неприязни выглянуть из-за высокой стены, которой она обнесла истинные эмоции. Она испытывала ко мне отвращение. Как и все в чародейской башне.

– Остановишься, даже если подписал контракт?

– Многие закрывают глаза.

Тяжелый выдох. Я не сразу понял, что он принадлежит мне.

– Ты закончил? – Лорелея указала на бутыльки, которым не хватало только затычек. – Раз уж так совпало, давай сделаем все сейчас.

И я кивнул в ответ. Даже если бы я не был героем собственного прошлого, Кьяра весьма старательно следовала правилам – особенно если те были ей на руку, – и идею с забвением все равно приняли бы. Не существовало людей, чей дар убеждения хоть немного походил на тот, каким обладала Кьяра, и я пришел бы в ярость, рвал и метал, но сказал бы «да». Потому что даже Тристрам – ох, чистая душа – убедился бы в том, что все делается на благо детей. А кто я такой, чтобы заставлять их хранить в памяти нестерпимые муки? Лишь человек, сам лелеющий воспоминания о них, чтобы не забыть, каково это – чувствовать по-настоящему. Чувствовать сердцем, что бьется горячо и быстро, пока разум пуст и лишь стук этой проклятой мышцы ведет тебя по жизни.

Зелью следовало отстояться неделю – так проклятье наберется силы и наверняка сотворит с детским разумом свое мерзкое дело. Я испытывал к обряду жгучую ненависть, но не жалел, что прошел через него – иначе умер бы где-нибудь на болоте. Не отомстив за мать, не познав хорошей жизни и не узнав, что такое сила, которую страшно даже представить. Но другим я этого не желал.