Возрождение Легенды - Антон Боярин

Я вошёл к себе и закрыл дверь.

* * *

Утро началось с того, что я взялся за спинку кровати и оставил на ней четыре борозды. Не вмятины — борозды, глубиной в полмиллиметра, там, где легли пальцы. Краска треснула и осыпалась мелкой крошкой на простыню. Я разжал руку и посмотрел сначала на металл, потом на ладонь.

Костяшки были целы. Вчерашние разрывы закрылись начисто, и на их месте кожа стала заметно плотнее, чем на соседних пальцах, суше и грубее на ощупь, как бывает после месяцев работы, а не после одной ночи.

Я сел на край кровати и посмотрел внутрь. Чужой узел — тот, второй, — теплился и никуда не тянулся. Ночью, пока я спал, он что-то делал — молча и без моего участия.

Проверить можно было только одним способом. Я подошёл к дверному косяку, приложил большой палец к дереву и надавил. Дерево промялось. Я убрал руку и посмотрел на вмятину: полукруг, миллиметра три глубиной, чистый, без вырванных волокон.

Вчера я такого не мог. Складывалось просто и неприятно. Вчера я разбил себе руки. Сегодня руки зажили и стали лучше, чем были. Никакой награды за терпение здесь не было: узел не лечил меня и не берёг. Он забирал повреждение и возвращал на его месте что-то более плотное.

То есть платить надо не временем и не тренировкой. Платить надо собой.

Я разглядывал вмятину в косяке и думал о том, где в этой схеме проходит граница. Ссаженная кожа — очевидно, годится. Сломанная кость — вероятно, тоже. Но у любого такого механизма есть точка, после которой он перестаёт справляться, и узнать её можно одним способом, а неверный ответ обходится дороже, чем хотелось бы. Проверять буду мелкими шагами.

Внизу пахло едой. Ирина сидела за столом одна и, когда я вошёл, поднялась так быстро, что стул за ней качнулся. Передо мной оказалась тарелка. Творожники, четыре штуки, и сметана в отдельной розетке.

— Ты их всегда… — Она осеклась. — Ты любил.

Я сел и попробовал. Оказалось вкусно — до того вкусно, что я съел все четыре и поймал себя на том, что ищу глазами, нет ли ещё. Чья это была радость — моя или того мальчишки, чьё тело помнило вкус раньше меня, — я так и не понял, и это было первое за два дня, чего я не смог себе объяснить.

Ирина смотрела на меня через стол и молчала, и ей, кажется, хватало этого.

* * *

Полигон Жаровых оказался вытоптанной площадкой за домом, с каменной оградой и стойкой для оружия у стены. На стойке нашлось небогато: три учебных клинка, пара шестов и полуторный меч в углу, простой, без украшений на эфесе. Я взял меч и сразу почувствовал вес — два с лишним килограмма, и предплечья напряглись от одного удержания на весу.

Первый замах я сделал медленно, разложив его по фазам. Стопа встаёт, разворот идёт от бедра, корпус подключается следом, и клинок получает всю накопленную инерцию в последнюю долю секунды, через плечо и запястье.

Дерево манекена приняло удар с глухим стуком, слишком глухим для такого замаха. Сила терялась по дороге, и терялась она в плечевом поясе: он не держал передачу и гасил отдачу в себе.

Я ударил снова. И снова. К тридцатому повтору дыхание сбилось, к сороковому руки дрожали открыто. Каждый удар оставлял в мышцах свою мелкую порцию разрывов, и узел принимал их сразу, без задержки; сорок первый удар вышел чуть увереннее сорокового, при том что усталость никуда не делась и складывалась поверх.

На пятидесятом я остановился сам, потому что дальше начиналась зона, где мелкие разрывы становятся крупными, а я обещал себе идти мелкими шагами.

Гравий за спиной скрипнул.

— Гуров прислал посмотреть, не заигрался ли молодой господин с железом до полудня.

Охранник стоял у края площадки — лет двадцати пяти, в форменной куртке, за поясом учебная дубинка, обмотанная кожей. Он разглядывал изрубленный манекен и уже понимал, что доклад придётся составлять другой.

— Проверишь сам? — Я поставил меч к стойке.

Он смерил меня взглядом — худой мальчишка против взрослого мужика с настоящей службой за спиной — и усмехнулся, но дубинку всё-таки вытащил.

— Не хотелось бы вас покалечить.

Он ударил без предупреждения. Короткий резкий тычок в плечо, из тех, которыми сбивают с ног новобранцев на первой неделе. Я ушёл на полшага с линии, взял его запястье в момент, когда дубинка проходила мимо, и довернул кисть так, что он шагнул вперёд по инерции собственного промаха.

Он не упал. Развернулся быстрее, чем я рассчитывал, и пошёл локтем в рёбра. Я принял локоть плечом, шагнув внутрь, туда, где размах уже ничего не весит, и толкнул его в грудь открытой ладонью. Он отлетел на два шага и устоял. Веселья на его лице больше не было.

— Ещё раз, — сказал он и перехватил дубинку крепче.

Вторая попытка вышла честнее. Три удара серией, с переменой высоты, без поддавков. Первый я принял предплечьем, от второго ушёл корпусом, а на третьем поймал дубинку у самой рукояти и выдернул её у него из пальцев. Он замер и уставился на собственное оружие в чужой руке.

— Доложу Гурову, что играть тут не с чем, — сказал он, забирая дубинку обратно. — Простите за беспокойство, господин. И ушёл к казармам быстрым шагом.

Обратно к дому я пошёл вдоль ограды, потому что периметра ещё не видел, а он говорит о доме больше, чем сам дом. Ограда была высокой и старой. Ворота одни, служебная калитка со стороны хозяйственного двора, между ними глухая стена метров на восемьдесят. Камеры я насчитал четыре, из них две повёрнуты так, что смотрят в одну и ту же точку подъезда.

У ворот стояли двое. Оба справа от створки, в трёх шагах друг от друга, оба лицом на дорогу. С внешней стороны они выглядели убедительно. С той, где стоял я, было видно другое: правый закрывал левому весь сектор до угла ограды, а угол ограды — единственное место, где к стене подходит дерево.

Гуров нашёлся во дворе, у крыльца казармы. Немолодой и сухой, он пил чай из железной кружки стоя, и за те полминуты, что я к нему шёл, не переменил позы и не переложил кружку в другую руку.

— Степан.

Он обернулся.

— Молодой господин.

— Двое у ворот стоят неправильно, — сказал я. — Правого сдвинь на восемь шагов к углу и разверни на сорок пять градусов, лицом к дереву. Второго