Время живое и мертвое - Роман Голотвин

Он вышел из комнаты. На кухне в полутьме задумался, зачем пришел. Мама должна была встать только через полчаса, есть не хотелось. Он напился из чайника и вернулся к себе. В свете фонарей с улицы комната казалось теплой и уютной. Будто возвращаешься с холода в квартиру, а тут и пахнет как надо, и уходить не хочется.

Он расстегнул молнию на кофре и вытащил свою спортивную рапиру. В ночном сумраке она совсем не казалась спортивной, гарда и клинок с насадкой тускло блеснули, поймав свет с улицы. Михаил сделал выпад и отскок с отмахом. Вышло плохо: он задел клинком стул и замер, прислушиваясь.

Он записался на фехтование полгода назад, и сейчас это казалось самым правильным поступком в его жизни. Может, потому что он сам выбрал, куда пойти, выбрал то, что понравилось. Первый раз, осознанно и категорически. Родители приняли и не стали спорить. Отец удивил: взял и купил ему снаряжение, да еще и не самое дешевое. Это было непривычно, словно Мишка сам теперь отвечал за себя и свою жизнь.

Он сделал еще выпад и воткнул рапиру в подушку на кровати. Обычная жизнь. Обычная школа. Обычные родители. И среди этого обычного рапира в руке намекала на то, что она – самое необычное, что с ним случилось. Ну а что должно в жизни случиться, чтобы можно было сказать: эй, да, я не такой как вы, я совершенно особенный?

Он сделал пируэт, клинок свистнул и чиркнул по стене. Тень смотрелась очень убедительно: с клинком в руке, совсем как в кино. Жаль, никто не видел.

Михаил убрал рапиру в кофр, выглянул в коридор. Мама звенела чем-то на кухне, пахло кофе и сырниками. В ванной шумела вода: отец умывался и брился. Когда все успели встать? Что происходит?

Пока одевался и умывался, время и родители убежали, как вода в раковине.

«Как доешь, посуду сполосни». Это мама из прихожей сказала вроде бы и хлопнула дверью. Ключ в замке повернулся один раз: поленилась закрыть на два оборота. Все правильно, ему выходить скоро. Скоро? Часы на телефоне показывали, что он должен был выйти десять минут назад, чтобы не опоздать. Блин!

Мишка шел по улице и прислушивался к себе. Не такой, как обычно, был день, это точно. Звуки громче? Снег скрипит резче? Или в школу неохота больше, чем вчера? Уже поднимаясь на крыльцо и перекладывая рюкзак с учебниками в левую руку, он понял, почему все не так. Дашка Торгаева сегодня прийти должна, болела две недели. Хотел ведь сходить навестить, но постеснялся. Он и в классе-то с ней мало разговаривал. Нравилась она Мишке на расстоянии. Отец называл это эффектом Дульсинеи Тобосской. Мишка Сервантеса из школьной программы помнил смутно, поэтому не поленился посмотреть в интернете и потом спорил с отцом, что, в отличии от Дон Кихота или капитана Грея (с его нелепой тягой к совершенно незнакомой девице), он-то Дашку знает нормально, и совсем не обязательно обсуждать с ней аниме и дорамы, чтобы понять, что она прикольная девчонка.

На самом деле Мишка и сам не мог понять, зачем смотрит на нее на уроках. Он успокаивался, глядя на ее профиль и светлые волосы, которые она нетерпеливым жестом постоянно заправляла за ухо. Было в этом что-то правильное – не в волосах Дашкиных, конечно, а в его к ней привязанности. Потому что, если подумать, у человека должна быть мечта, женщина и дело. Мишке страшно нравилась эта идея, которую он где-то вычитал. Мечта была уехать путешествовать по миру и стать фотографом National Geographic или хотя бы журнала «Вокруг света». Не для фотографий путешествовать, а для себя. Делом Михаил Щербинин считал свои упражнения в прекрасном с рапирой в руке. Ну и Дашка в это трио отлично подходила на роль женщины. Правда, она еще об этом не знала, но у Мишки были на этот счет планы.

В школе пахло школой: непонятно, но привычно. Он долго не мог решить, что именно так пахнет, и получалось – все понемногу: намытый пол, доски, парты, сменка, еда из столовой, унылые цветы с подоконников. Дашка уже сидела за своей партой через проход и болтала с подругой. Ничего такая, ресницы длинные, смеется над чем-то. И пока он придумывал, как влезть в их разговор, время кончилось. Звонок уже гнал учеников в классы, и вообще физика первым уроком – это настоящая подлость со стороны реальности.

Насколько запоминающимся может быть обычный школьный день десятиклассника? Спустя полгода Мишка не помнил почти ни одного. В памяти оставались какие-то события, а дни – нет. Но в тот день, когда Дашка Таргариен, Бурерожденная, озарила класс своим присутствием, странности не закончились. Сначала отменили контрольную по алгебре: математичка не пришла, и никто не знал почему. Домой никого не отпустили, на замену прибежала биологичка, сказала, что будет самостоятельная, а Кира Валентиновна потом ее проверит. Самостоятельную тоже не написали. Кто-то позвонил и сообщил, что школа заминирована, и всех быстро выставили во двор. Такого Мишка еще не помнил, но было это, конечно, не страшно и даже весело. Учителя с недовольными лицами, эмчеэсовцы, беготня, пробка в раздевалке… Дашка оказалась рядом на улице. Они стояли и смотрели на оцепление и директора, который взволнованно что-то объяснял важному эмчеэсовцу с погонами. Мишка наконец шагнул ближе и сказал:

– Привет… – и после паузы небрежно спросил: – Живая? Без осложнений обошлось?

Дашка покосилась на него, усмехнулась.

– Привет. Да нормально. Валялась, сериалы смотрела.

– Везет, – вздохнул он, – у меня на них вечно времени нет.

Сказал про время и опять вспомнил про деда.

– Ну, ты ж правильный у нас, д'Артаньян, – Дашка глянула на него и снова посмотрела на окна школы. – Я думаю, можно по домам, не будет ничего сегодня уже.

– Наверное, не будет, – кивнул Мишка. – Пошли?

Он уже потом сообразил, что прозвучало это непривычно: проводить, получается, предложил. Дашка удивленно взглянула на него, но не отказалась. Потолкавшись в толпе, они вместе вышли с территории школы и направились через дворы к проспекту. О чем говорили, Мишка запомнил плохо. Волновался. Объяснял что-то про фехтование, про кино, которое начал смотреть. Она кивала и рассказывала о том, как тошно дома с температурой и какие упертые родители. Это был необязательный треп, он вполне мог произойти и в классе, если б не мешали одноклассники, или во дворе на физкультуре, или где угодно. В каком-то смысле его вообще могло