МУР 1951 - Сим Симович

В этот момент вертлявый с финкой попытался достать оперативника снизу, целясь под ребра, однако Платонов успел перехватить его вооруженную руку за запястье и намертво выкрутил сустав внутрь. Нож со звоном брякнул о камни подворотни, а левый кастет старлея с размаху припечатал карманника в переносицу. Брызнула темная юшка, и любитель чужих часов мгновенно осел на четвереньки, оглашая сырой двор надрывным визгом и зажимая разбитое лицо обеими ладонями.

Третий налетчик, стоявший позади всех, оказался сообразительнее подельников: вместо того чтобы лезть в рукопашную, он развернулся на пятках и рванул было обратно в сторону проходного двора, но споткнулся о брошенный деревянный ящик. Платонов нагнал беглеца в два широких прыжка, схватил за шиворот поношенного ватника и с силой впечатал лопатками в кирпичную стену.

Тот отчаянно замахнулся кованым каблуком, метя в колено, но угодил лишь по касательной в бок, глухо отдавшись в ребрах ноющей болью. Алексей скрипнул зубами от вспышки в раненой грудине, однако руки не разжал, а лишь аккуратно и веско приложил урку свободной ладонью в солнечное сплетение. Воздух со свистом покинул легкие нападавшего, и тот сполз по кирпичам на землю, судорожно хватая ртом холодный воздух.

— Вот и поговорили по душам, работники ножа и топора, — ровно выдохнул Платонов, вытирая рукавом выступившую испарину со лба и чувствуя, как под пальто тупо ноют ушибленные ребра.

Быстро стянув с поверженных грабителей их же собственные брючные ремни и засаленный кашне одного из уркаганов, сыщик сноровисто стянул им руки за спинами крепкими узлами, которым его в свое время учили на армейских курсах войсковой разведки. Подонки лишь глухо матерились сквозь выбитые зубы, окончательно осознав, что нарвались вовсе не на пугливого бухгалтера с получкой.

Спрятав кастеты обратно в карманы пальто, Алексей спокойно вышел из темной подворотни на освещенный перекресток. На углу соседнего дома тускло светилась стеклянная будка уличного телефона-автомата. Опустив в прорезь никелевый двугривенный, опер снял тяжелую карболитовую трубку с витого шнура и решительно набрал короткий номер дежурной части городского управления.

— Дежурный по МУРу капитан Тарасов слушает, — донесся из мембраны строгий, уставший голос под аккомпанемент треска пишущих машинок.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — четко произнес Платонов, стараясь говорить максимально по-уставному. — Докладывает старший лейтенант убойного отдела Платонов. Нахожусь на Покровском бульваре, во дворе дома номер двенадцать. Только что задержал троих вооруженных налетчиков при попытке разбойного нападения. Двое в отключке, один связан. Требуется автозак для доставки в ближайшее отделение милиции.

На том конце провода повисла секундная тишина, сменившаяся искренним удивлением:

— Платонов? Тебя ж только утром из лазарета выписали, голова еще забинтована! Ты что, уже на улицах бандитов в одиночку вяжешь?

— Так они сами напросились, товарищ капитан, — сдержанно усмехнулся опер. — Не отказывать же советским гражданам во внимании. Жду наряд у въездной арки.

Спустя десять минут к тротуару с натужным воем мотора подкатил дежурный фургон «ГАЗ-АА» с синей полосой на бортах, откуда горохом посыпались четверо рослых милиционеров в длиннополых шинелях с синими петлицами и наганами на боку. Командовал ими пожилой старшина с вислыми усами и медалью «За отвагу» на груди.

Платонов шагнул навстречу, достал из кармана алое служебное удостоверение и небрежно раскрыл его перед глазами старшины:

— Принимай посылку, командир. Клиенты упакованы, финка изъята и лежит у крыльца на тряпице, чтобы пальчики не затереть.

Милиционеры заглянули в темный угол подворотни, оценив размах побоища и живописные синяки стонущих на земле урок. Старшина уважительно покрякал, поправил портупею и повернулся к старлею, покачивая головой:

— Ну и разделал ты их, товарищ старший лейтенант. Прямо как под Сталинградом румынскую пехоту. Сразу видно муровскую хватку, не зря про вас в газетах пишут. А сами-то целы? Лицо вон бледное, да и за бок держитесь.

— Ерунда, старшина, пару раз по ребрам мазнули, до свадьбы заживет, — отмахнулся Алексей, отдавая честь. — Оформите как положено протоколом задержания с поличным, а рапорт я завтра утром лично майору Криду на стол положу. Забирайте орлов, пусть на нарах ума-разума набираются.

Патрульные споро закинули матерящихся уголовников в кузов грузовика, захлопнули кованые запоры и покатили по мостовой, оставляя за собой сизый шлейф бензинового перегара.

Платонов остался стоять на углу опустевшего переулка, вдыхая морозный воздух и глядя вслед удаляющимся красным габаритным огням машины. Бок неприятно саднило, висок под повязкой тихонько пульсировал, но в душе впервые за последние дни появилось странное, пьянящее чувство правильности происходящего. Он был на своем месте, город признал его кулаки, а до решающего разговора в кабинете майора оставалось чуть больше суток.

Адреналин после драки выветривался медленно, оставляя в мышцах гулкую тяжесть и вполне терпимую, тупую боль в левом боку, куда пришелся кованый каблук незадачливого беглеца. Возвращаться в пустую каморку с чужими карандашами и невысохшим холстом совершенно не хотелось, поэтому Алексей поглубже спрятал руки в карманы, нащупал шершавые бока чугунных кастетов и неторопливо двинулся дальше по ночным переулкам.

Послевоенная столица в этот предутренний час казалась декорацией к грандиозному спектаклю, где зрители уже разошлись, а актеры заснули прямо в кулисах. Влажный асфальт бульваров блестел в желтом свете редких фонарей, отражая черные ветви старых лип, с которых ветерок лениво срывал последние бронзовые листья.

Возле кованых ворот старинной усадьбы на Чистопрудном переулке дежурил пожилой бородатый дворник в брезентовом фартуке поверх ватника. Мужчина с флегматичным упорством скреб мостовую тяжелой березовой метлой, вздымая терпкий запах прели и влажной пыли. Увидев припозднившегося прохожего в добротном бостоновом пальто, старик оперся на черенок и окинул старлея прищуренным оком бывалого сторожа.

— Гуляем, товарищ начальник? — негромко проскрипел дед, наметанным взглядом выцепив казенную выправку и характерную манеру держаться у темных стен. — Холодает к заутрене, заморозок будет. Вон лужи у водостока уже стекленеют.

— Гуляю, отец, — улыбнулся Алексей, останавливаясь у чугунной решетки и доставая пачку «Герцеговины Флор». — Голова после лазарета дурная, воздухом лечусь. Закуривай, табак знатный, кремлевский.

Глаза старика масляно блеснули, он бережно принял толстую папиросу узловатыми, въевшимися в сажу пальцами и с благоговением поднес ее к огоньку спички.

— Ох и ядреный дух, чистый мед, — с наслаждением выдохнул дворник, выпуская под ветви лип ароматную струйку. — Спасибо за уважение, сынок. А то нынче молодежь дерзкая пошла, все норовят мимо урны окурок швырнуть да еще облаять в придачу. Ты б только осторожнее по Кривоколенному кружил, там намедни шалопаи со стекольного завода керосиновую