Дневник экспедиции - Александр Фрост

Студент оказался длинным, сутулым, в очках, с руками в чернилах, и на вопросы отвечал с той обстоятельностью, какая бывает у людей, привыкших писать под диктовку.

Пришёл в семь. Приносил переписанную статью и корректуру. Ушёл в половине девятого. Аркадий Севастьянович был в обыкновенном расположении духа, разве что рассеян: два раза переспросил одно и то же.

— Он вас ждал в тот вечер?

— Мы условились накануне.

— А кроме вас, он кого-нибудь ждал?

Плужин подумал.

— Кажется, да, — сказал он. — Я собирался уходить, а он посмотрел на часы и сказал: ступайте, Никодим Ефремович, мне ещё сидеть. И, знаете, он при этом убрал со стола бумаги. Он всегда работал в беспорядке, а тут сложил стопкой и убрал. Я тогда подумал: ага, значит, кто-то придёт.

Морозов посмотрел на стол, где до сих пор лежала стопка бумаг, сложенная углом к углу.

— Что за корректуру вы принесли?

— Статью о пряжках. Он её печатал в «Записках».

— И статья лежит на столе не дописанная, — сказал Морозов. — Он к ней вернулся после вашего ухода и оборвал на середине фразы. Стало быть, гость пришёл позже. Никодим Ефремович, в котором часу вы вышли на улицу и не видали ли кого у дома?

Студент замялся.

— Видал, — сказал он. — На той стороне, у ограды, стоял человек. В пальто. Я на него посмотрел, потому что он стоял без дела: не курил, не ждал извозчика — просто стоял и смотрел на наши окна. Я его лица не разглядел, темно уж было.

— О чём говорили с покойным?

— О статье, — сказал Плужин. — И о будущем годе: он собирался летом ехать.

— Куда?

— В Сибирь, — сказал студент. — На Иртыш. Он второй год об этом говорил.

Морозов не переменился в лице, но записал это первым.

— Зачем?

— Он хотел найти место, — сказал Плужин. — Место, где отец его копал в девятьсот втором году.

— Расскажите.

И Плужин рассказал — охотно, потому что рассказывать было интересно и потому что об этом с ним никто никогда не говорил.

Отец покойного, Севастьян Аркадьевич Нартов, был горный инженер, служивший в Западной Сибири по золотопромышленным делам. Человек он был учёного склада, состоял в переписке с Академией и в свободное время занимался древностями: собирал по округе то, что находили мужики. В девятьсот втором году, летом, он предпринял на свой счёт небольшую поездку — «раскопки» назвать это было бы слишком громко — к кургану, о котором ему сообщили местные.

— Отчего же он не заявил в Археологическую комиссию? — спросил Свешников. — На раскопки, сколько я знаю, требуется открытый лист.

— Требуется, — сказал студент. — Аркадий Севастьянович и сам об этом сокрушался: отец, говорит, поступил не по правилам, оттого и печатать теперь неловко. Но там ведь как было: курган уже раскопали до него. Бугровщики. Он приехал на разрытое.

Морозов насторожился.

— То есть он не первый там копал?

— В том-то и дело-с, — сказал Плужин. — По его записям — а я их читал, я же их и переписывал, — он приехал и застал яму. И собрал то, что валялось, и то, что мужики ему принесли, потому что вещи из этого кургана к тому времени уже разошлись по округе. Он их выкупал. У него в тетради, я помню, счёт: столько-то заплачено такому-то за пряжку, столько-то за бляху.

Морозов очень медленно перевёл дыхание.

Вот, стало быть, как это было устроено с самого начала. Курган вскрыли не учёные. Его вскрыли бугровщики летом девятьсот второго, и вещи разошлись по деревням; горный инженер Нартов приехал следом и стал их скупать — не для наживы, а от учёной жадности; собранное отправил в Петербург, а на другой год умер, и коллекция ушла в уездный музей, откуда в девятьсот двенадцатом её украли, а нашедший кражу сыщик написал рапорт о предмете, которого в музее никогда не было.

Круг замкнулся, и замкнулся впервые за год.

Что он там нашёл, никому в точности не известно. Известно, что осенью девятьсот второго он вернулся в Петербург больным, зиму пролежал и в феврале девятьсот третьего умер.

— От чего?

— От горячки, — сказал студент. — Так, по крайней мере, у них в семье говорили.

Коллекция покойного инженера — та, которую он собирал двадцать лет, — по завещанию отошла уездному музею в той губернии, где он служил. Отправкой распоряжался сын, Аркадий Севастьянович.

— И часть коллекции он, надо думать, оставил себе, — сказал Морозов.

— Одну вещь, — сказал Плужин. — Он мне сам говорил: одну вещь я не отдал. Медная пластина со зверем. Он её звал «отцовской» и держал в третьей витрине.

— Отчего же не отдал?

Студент помялся.

— Он говорил, — сказал он наконец, — что отец перед смертью просил её не отдавать никому. И что отец говорил про неё странное.

—