Гимназист - Владимир Лещенко

Какое невежество и срам! — бросил законоучитель. На церковнославянском слово «глумиться» имеет значение «обдумывать», «размышлять». Поэтому ничего такого страшного Исаак в поле не делал, он вышел, чтобы просто поразмыслить. Псалмопевец говорит Богу: «Буду рассуждать о заповедях Твоих, и пойму пути Твои».

— Это ересь, — резюмировал батюшка — без малого — ересь! И поставил три с минусом.

Сергей же поневоле отвлекшись от альтернативной Бразилии вспомнил что церковь тут — сила — отнюдь не только духовная. Неудовольствие и гнев попа грозит проблемами вплоть до «волчьего билета» — если даже не хуже!

Направляясь на обед он вновь подумал про эту чертову Бразильскую империю, непонятно откуда взявшуюся. И мыс ленно махнул рукой. «Ну что сказать? — резюмировал кто-то внутри — мир может и параллельный, но вот экзамены предстоят самые нормальные…»

* * *

*М. Е. Салтыков — Щедрин на момент повествования (1888 г) был жив; его уничижительная характеристика романа — подлинная

* Под названием «Донжуанский список Пушкина» фигурирует несколько текстов — из-под пера самого Александра Сергеевича вышел только один.

*Попаданец радикально заблуждается — Бразильская империя существовала и в нашем мире с 1822 по 1889 годы. Рабство в ней официально было отменено 13 мая 1888 года. При желании читатели могут провести опрос среди своих знакомых (как провел автор) и они скорее всего узнают что про Бразильскую империю слышало незначительное меньшинство нашей публики.

Глава 19

Труды и дни попаданца

…День в пансионе начинался одинаково. Сперва в рекреации старые осипшие часы гулко били шесть раз.

Тогда в своей каптерке из-под сизого казенного одеяла выползал дежурный педель — сегодня это был Блошкин. Он собирался и плескал в лицо пригоршню воды в умывальне. Это темноватая, холодная комната, посреди которой длинная жестяная раковина-чан с торчащими кранами красной меди. Человек пятнадцать могут умываться одновременно. Потом он усаживался на длинной скамье, тянущейся вдоль стены умывальной, и начинал чистить сапоги и ботинки пансионеров — выставленные у другой стены. Возле скамей на грубо сколоченных столиках — подставках устроились большие чаши с полужидкой черной ваксой; тут же грудой навалены щетки, большие и поменьше. Вообще то полагается чистить самим пансионерам — но вопрос решается за мзду малую — в обувь вкладывается «семишник» — двухкопеечная монета. Потом — к семи часам педель проходил по всем спальням и звонил в колокольчик — большой и громкий- тот самый «дар валдая». Тогда все подымались, одевались — не все впрочем и шли в умывальную. Потом — еще с мокрыми лицами — все собирались для утренней молитвы в столовой. Там один из воспитанников старших классов читал Евангелие, а хор пел что-нибудь короткое — вроде «Се грядет…»

Потом давали почти несладкий чай — в тяжелых стаканах мутного пузырчатого стекла и хлеб…

«Занятно… — думал Сергей поглощая краюшку. В мое время на того, кто хлеб без ничего лопал, смотрели как на странного типа. А тут гимназисты, не нищие какие беспризорники, расхватали хлебушек простой и радуются…» Да и ему сытно.

После утреннего чая до начала занятий в гимназии оставалось часа полтора, и часы эти были весьма напряженные — ребята повторяли наскоро предметы и уроки.

Потом гимназия заполнялась теми кто живет дома.

Вот они расходятся по классам. Попаданца уже посещала мысль что не так то и изменилась обстановка за будущие сто с лишним лет. Парты в несколько рядов, с проходами посредине; впереди — низкая учительская кафедра; на торцевой стене чёрные доски; с левой стороны несколько окон с простыми шторами и с матовыми стёклами в нижнем переплёте, чтобы воспитанники во время занятий не глазели на улицу; стены выкрашены светлою краской, а парты — изрезаны, исписаны и забрызганы чернилами. Разве что в переднем углу — образа, у задней стенки изразцовая приземистая печка, у которой зимой в холода так славно сидеть и греться, а сейчас собираются «камчадалы» — курнуть во вьюшку или вздремнуть. Ну еще на потолке не знакомые трубки «дневного света», а висят три на цепях — солидные, но без изысков и виньеток латунные десятилинейки

Первый урок — урок словесности…

Иван Иванович Кратов вызывает Кузнецова, требуя с него условленного «Онегина». Тот мнется запинается и с грехом пополам читает.

Учитель важно выговаривает Кузнецову

— Довольно… Стыдно русскому образованному человеку не знать «Евгения Онегина»…

(А Сергей снова вспоминает что открывал «Онегина» в последний раз когда дочка училась в школе и проходила его)

Потом педагог вдруг спрашивает вызванного:

— А читали ли вы милостивый государь учителя Пушника- Карамзина — его замечательное сочинение «Медный змий»?

— Читал — Иван Иванович, — с готовностью кивает гимназист.

— Очень интересно — кивает. И о чем же оно?

— Оно… — мнется школяр, — оно касается библейского предания о том что порок Моисей имел в качестве штандарта… эээ большого медного змея. Простите — я давно читал.

— Так вот — господин Кузнецов, — саркастически ухмыляется. Среди сочинений Николая Михайловича Кармазина нет никакого «Медного змия». Я обещал не ставить вам кол — но прошу помнить что вы у меня на заметке…

Кузнецов садится под смех товарищей.

— Ну, голова! Ну, египтянин! — с восхищением говорит тихо Курилов явно про наставника и иронически крякает.

История — все тот же Астопин — все тот же Иловайский. Первое ополчение, Ляпунов, бояре Нагие… Свержение Шуйского…

А Сергей вдруг нашел в памяти Сурова забавное воспоминание — как на переходном экзамене из четвертого в пятый класс товарищ, которому достался билет о Троянской войне, шепнул, когда они оба сидели и готовились: «Я все помню, но забыл, какое отношение имел император Траян к Троянской войне?». И Суров захотел было сказать что что он был влюблен в прекрасную Елену, но усовестился и сказал что тот жил на тысячу с лишним лет позже…

В общем происходило исстари заведенное, с давних пор одобренное, медленно вколачивание знаний в головы гимназистов. Точно вода на плотине деревенской мельницы — промелькнуло у него — толчея, водовороты, пузыри, и слабое журчание с каким переливалась наука из речей наставников и книг в мозги учащихся. Мысль наверное из арсенала Сурова — попаданец деревенских водяных мельниц не застал…

Вот звонок, призывавший пансионеров к обеду.

Столовая длинная, но узкая и загромождена десятком длинных столов. В углу, под традиционными образами, помещался стол «воспитательский», на прочих столах — «столоначальниками» как иронически выражались недоросли были восьмиклассники.

Впереди, у образа, освещённого лампадою, которая теплилась в гимназической столовой и день, и ночь,