Гимназист - Владимир Лещенко

— А скажите — господин Глюк — правда что в вашем отрочестве гимназистов секли розгами?

— Росками? Та — росками! — оживился седоватый надзиратель.

И он почти без акцента назидательно пропел

Ай, люли! Ай, люли!

Единицы да нули…

Вот как учимся мы славно!

И секут зато исправно:

На скамейку нас кладут,

Лихо розгами дерут…

Раз, два, три! Раз, два, три…

Порка во время оно в школах — любимая тема Антона Ивановича: он увлекся, перестал следить за классом, а Любин, Тузиков и другие курили в это время в печурку; затем Любин двинулся следом за с Антоном Ивановичем — говоря с ним о розгах, а Куркин направился докуривать на лестницу…

…На перемене Кузнецов собрал вокруг себя кружок заговорщически перешептывающихся товарищей. Память Сергея хранила то обстоятельство что за Кузнецовым водилась страстишка ко всему запрещенному, начиная со «Что делать?» Чернышевского и завершая примитивными неприличными стишками. Не то чтоб этот, малорослый, но коренастый блондин, суетливый и болтливый, был какой-то «критически мыслящей личностью» — как говорили уже во времена попаданца. Ему нравилось в запрещенной книге сам факт того, что она запрещена, а до содержания было мало дела. Он не первый год снабжал гимназистов нецензурными стихами, якобы от знаменитых поэтов, крамольными речами известных лиц — тем разумеется и в голову не приходило произносить их, литографированными скабрезными брошюрками в духе «Сто шуток и анекдотов из половой жизни графа де ля Фэр» или «Что делает жена, когда мужа нет дома»… Он старался распространять содержимое своего ранца везде, где только можно, мало заботясь о том, что именно и с какой целью распространяет. Как он до сих пор не попался?

Его больше всего занимал самый процесс распространения. Очень нравилось, отведя кого-нибудь к сторонке, таинственно совать ему бумажку в руку, нашептывая при этом, что это страшно опасная вещь, за которую грозит каторга… Любин называл его не иначе как «балаболкой» и «клоуном» — за глаза конечно.

Заинтересовавшись Сергей подошел вплотную… Гм — на этот раз была какая-то похабщина.

— Новая поэма Баркова — продолжение «Луки Мудищева», — пробормотал в ответ на немой вопрос Сергея Кузнецов.

— Так Барков же умер лет сто назад! — невольно удивился Сергей.

— Нашли… говорят — в архивах Священного Синода! — с ухмылкой бросил Кузнецов.

Сергей невольно прислушался.

Поэма была посвящена некоей барыне искавшей хм эротических приключений — встречалась и с артелью грузчиков и с командой казаков во главе с урядником, и в итоге попалась шайке разбойников

— Взбутетень ее!

— Взъерепень ее!

— Чтоб насквозь прошл о! — цитировал Кузнецов приказы атамана шайки подчиненному. Мысленно сплюнув Сергей отошел прочь.

Вторым уроком была физика.

Её и математику преподавал Мануил Иванович Бочкин — по кличке — само собой — Бочка.

Немолодой, но довольно толковый выпускник Казанского университета — где кажется сейчас учился Горький и будет вроде учиться Ленин.*

«Бочка» повел учеников в физический кабинет, где проводил уроки — состоявшие в основном в том что показывал подопечным разные опыты. Ученики презирали физику («черта ли нам в ней?»), но охотно ходили в физический кабинет, где можно презабавно провести время. Например использовать «прибор для добывания водорода» — так называлась хитрая стеклянная штука куда сыпали цинк и лили серную кислоту — и наблюдать потом как горит водородное пламя.

Кабинет надо сказать был оборудован неплохо. В солидных шкафах за стеклом стоял начищенный медный телескоп — в младших классах в него рассматривали Луну и Марс — весы, метроном и большая электрическая машина. А у них в школе такого вот не было, — хоть и недурная была школа… — вздохнул Сергей. Без всяких дурацких тестов, инклюзивности и ЕГЭ…

Между тем — благо Бочкин куда-то отлучился — недоросли начали развлекаться..

Развлечение это у них называлось с легкой руки пошехонцев: «показывать Петрушку». Здесь главную роль играл Куркин, изображающий ученого мужа.

Он поправлял невидимые очки, корчил рожи, смешил народ нелепым набором ученых терминов,

— С точки зрения энтелехии элоквенции, мы не можем игнорировать тенденцию, неверного истолкования синекдохи…

— Га-га-га! — отвечали гимназисты.

Наконец подвязал себе сзади игрушечный лисий хвост, принесенный в ранце за каким-то хреном.

— Господа студиозусы — гнусаво произнес Куркин. Вы видите важный научный опыт совершенный ради научных надобностей… Мы изучаем вопрос — человек с лисьим хвостом он еще человек или уже лисовин?

— Лисовек!

— Челолис! — пронеслось по рядам.

«Рассказать им про кицунэ что ли?»

То же повторилось и с электрической машиной Этвуда: — пока Палинецкий ее крутил, а между шарами прыгали искры, Куркин отчаянно корчился, мяукал

— Оооо — насквозь пробило током! Оооо — убило-ооо! Совсем убилоооо!

Потом настал черед пресловутых «магдебургских полушарий» — откуда жирно блещущим от масла насосом выкачали воздух, а потом пытались растащить.

А вот Куркин нарочно отлетел в сторону, и упав на пол, принялся дрыгать ногами и кричать

— Это катастрофа! Меня убил безвоздушный воздух!

— Вакуумная бомба! — вдруг развеселившись бросил Сергей.

— Хахаха — отозвались соученики.

— Вакуумная бомба! Вся начиненная вакуумом…

Сергей мельком подумал что принцип объемно-детонирующего боеприпаса ему известен — как и устройство — пусть и в самом общем виде… Но черт побери — предки и так будут довольно страдать и умирать на будущих войнах — чтоб им еще такое счастье добавлять!

Наконец было показано новейшее чудо техники — телефон.

Признаться Сергей удивился что их уже изобрели. Он вначале думал что это самый конец этого — девятнадцатого века — но как оказалось — выяснил из газет — своя телефонная сеть уже есть в Петербурге Москве и Риге. В Самаре пока не было, но вероятно не заставит себя слишком долго ждать — разговоры такие идут.

Гимназисты использовали достижение прогресса опять-таки сообразно уровню развития

— Говорит статский советник Помидоров — важно произнес Куркин в микрофон. Волынский — жаба и злодей!

Но тут явился Бочкин и прекратил дурацкую комедию.

— Довольно! — произнес он раздраженно убирая аппараты в в шкаф. На этот раз довольно! Мне просто печально на все это смотреть! Этот класс и эти пособия — с которыми вы фокусничаете — устроены на пожертвования купца Первой Гильдии господина Иноядова. Петр Степанович вполне мог бы прокутить эти деньги с цыганками и шансонетками или купить на них новую пролетку — но он хотел сделать доброе дело. Он не учился сам — но знает пользу просвещения! Увидел бы он, как юные болваны распоряжаются его дарами!

И вдруг продолжил тихим проникновенным голосом:

— Когда я преподавал в школе