Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Если тебя обеими ногами начинают заталкивать в бочку, следовательно, собираются если не солить и перчить, то обязательно — мариновать.

— Ты меня, Ваня, извини, — сказал Лютиков. — Только я не верю, что к счастью можно пинками привести. Нет, я понимаю, некоторым твой союз тоже необходим, только ведь я столько лет при жизни в одиночку писал, могу и сейчас этим заниматься. Я людей люблю, кто тебе сказал, что я им все правильно объяснять не сумею? И не надо меня красными флажками обкладывать, я же не волк, которого насильно к овцам загоняют!

— Дурак ты, Вован, — сострадательно сказал Спирин. — Вот уж, как говорится, вольному — воля, спасенному — Рай! Мы ведь и без тебя проживем, другое дело, что с тобой было бы лучше. Архангелам ты нравишься, а по мне, так лучше бы вообще не писал. Помнишь Аксенова? Его после «Метрополя» в бараний рог гнули, а ведь всего восемь экземпляров напечатали! И ведь чего! В другое время и внимания никто бы не обратил! А вот не фига было со Станиславом Куняевым в тбилисском духане с бодуна драться! Попинали друг друга ногами, и сразу стало ясно, кому из них налево, а кому направо. Но ведь это классики, ты, Вован, куда лезешь? Воли захотел? Так ее у тебя никто не отнимает, ты эту волю сам у себя отнимаешь, люди потому так высоко поднимаются, что думают прежде всего о других, а потом уже о себе. Ферштеен, камрад?

— И что же теперь — ногами меня топтать? — удивился Лютиков.

По лицу Спирина было видно, что лучше, конечно, — ногами. Только вслух он ничего не сказал. Все за него сказал архангел Михаил, удостоивший Лютикова аудиенции.

— Хорошие стихи пишете, — сказал задумчивый архангел. — Порой ведь даже плакал над ними. Другие тоже пишут, так ведь за душу не хватает, а тут рука сама к носовому платку тянется.

Бежать и падать в пустоту,

Бежать и верить в злое чудо

Как верил в правоту Иуда,

Клянясь и кланяясь кресту!{28}

Союз поэтов в Раю дело нужное. Слишком цель высокая, чтобы пускать все на самотек. А вы со мной не согласны?

И по брезгливому усталому лицу архангела было видно, что на все возражения Лютикова ему было начхать, если не более того. Слишком высокую цель архангел перед собой видел - построение Царства Небесного и победу нал Лукавым по вселенском масштабе. Что ему были возражения Лютикова, если они не отвечали идее?

Лишков понят, что из загробной жизни ею вычеркивает собственное упрямство. Можно было все еще исправить, но начинать надо было с самою себя, а именно это и оказалось невозможным. Лютиков, конечно, не ставил себя высоко, но если бы ему выпало выбирать между покаянием и цикутой, он бы без сомнения выбрал цикуту. И, прежде всего, именно потому, что покаяние было делом сомнительным, а цикута — верным.

— Вован, — грубовато сказал ему Спирин, вальяжно сидя за столом. Сразу было видно, что человек готовился если не судьбу мира решать, то уж наверняка общевселенские задачи. Ну, например, быть человечеству или должно оно кануть в неизвестность. — Ты пойми, дорогой мой человечище, мы ведь в струю попали! Понимаешь, намекнули мне, близится этот самый день! А мы инженеры человеческих душ, мы их готовить должны к вселенской драке. Сам знаешь, как ловко подметил один поэт, добро должно быть с кулаками!

— Это Светлов сказал, — вздохнул Лютиков. — Только надоело... Зло, оно всегда с кулаками, а тут еще и добро кулаки сожмет... Мордобой это, Ваня, получится. А мы с тобой будем его вдохновителями.

Только не так все просто, если добро и зло существуют как вселенские категории, а не просто философские понятия, которые помогают классифицировать души, то, следовательно, они для чего-то нужны. Стало быть, нужно это для чего-то. Я вот все думаю, если все мы порождения Бога, если он для нас Рай и Ад создал, то не марионетки ли мы, дорогой товарищ Спирин? И не просто марионетки, мы в его пьесе играем какие-то непонятные роли, нам даже пьесу до игры не дали прочитать!

Не хочу я играть в непонятной мне пьеске, понимаешь? Да и забот у меня без того хватает. Целый день меня то успокаивают, го предупреждают, то в любви объясняются, то презрением обливают. А все из-за того, что одной сучке под юбкой понюхать отказался.

— Ой ли? — с глумливым весельем усомнился Спирин. — А я другое слышал. Пришла к тебе бабенка стихи твои послушать, а ты, вместо того, чтобы лирикой ее завлекать, кинулся, как наш Маковецкий при жизни на баб кидался. Зарезал, как говорится, без ножика. Вот оттого она теперь кабинеты чистилища и обивает, что хотела поэзии, а получила самый грубый натурализм. Не так, Вова? Ты со мной можешь откровенно, не я же тебя актировать буду, для того вышестоящие инстанции имеются. Было дело, кобель ты наш лирический?

Ты, слухи ходят, и с Музой своей довольно вольно обходишься, нет?

— Иди ты! — с усталым раздражением сказал Лютиков. — Надоели уже эти шуточки да приколы.

Спирин вдруг посерьезнел.

— Какие шуточки, Володя, — сказал он тихо и опасливо оглянулся по сторонам. Полное щекастое лицо лирика стало напряженным. — Я же тебе предлагал в Союз вступать? Предлагал, и не единожды. А ты мою товарищескую руку оттолкнул, тонуть, значит, решился. Ну и хрен с тобой, пусть тебе будет хуже. Ты зря к происходящему легко так относишься. Ты мне поверь, я при жизни в Союзе нагляделся на разные интриги. Особенно в последние годы. Ты вот мне скажи, какая разница, в каком человек Союзе находится и куда именно членские взносы платит? Что он, лучше писать станет? Или мысли у него иные появятся? Скажешь, нет — и ошибешься, Володенька, там из-за принадлежности к Союзу порой такое закатывали. Сам знаешь, что последнее время творилось! Тут тебе демократический союз, а через дорогу литературные антисемиты заседают, а еще через квартал сидят разночинцы из московского общества литераторов... Цесельчук, Игорь Чубайс... правда, фуршеты у них хорошие были. Казалось бы, хрен с вами, поделились и сидите, творите нетленки, след свой в