Чужие петлицы 3 - Роман Тард

Приложения в планшете не было.

Воронин перечитал шесть строк трижды.

Про себя лично он не понял из них ничего, и понять было нельзя. В ней не значилось ни фамилии, ни примет, ни указания, о ком речь.

В ней стояло только правило.

Но правило это объясняло три случая, которые он с июля носил в счёте необъяснённого.

Юг, где их не тронули на грейдере. Восток, где было людно и стояли рамочные антенны. Чердак, где его вели оптикой тридцать минут и не выстрелили.

Он сложил лист вчетверо и убрал в сумку, к зимней ориентировке.

— Что там? — спросил Кондратьев.

— Инструкция.

— По чему?

— По задержанным.

Это была правда. На этом Кондратьев успокоился: задержанные его не касались.

Дальше шли молча, и Воронин на ходу считал по третьему разу.

Бумага была циркулярная и не новая. Третий оттиск. Дата регистрации — июльская.

Значит, правило действовало с лета. Значит, оно пережило и август, и город.

Значит, кто-то отдал его письменно и провёл по инстанции так, что оно дошло до фельдфебеля жандармерии в тылу румынской армии — через границу двух армий и двух ведомств.

Такое отдают, когда очень нужно.

Кому и зачем — он не знал.

Он знал теперь одно: то, что он четвёртый месяц числил везением, везением не было. А человек, отдавший это распоряжение, ни разу за всю войну не попался ему на глаза.

И ещё одно он понял в тот же час, и это было хуже всего.

Если правило есть, оно кончится.

Всякое такое правило отдают под задачу. Когда задача решится или отпадёт, его отменят одной строкой.

Про отмену он узнает единственным способом.

Румына сдали двадцать первого, вместе с жандармом, на первом же попавшемся сборном пункте, и там их приняли без бумаги, потому что бумаги в тот день не спрашивал никто.

Костров всю дорогу шёл замыкающим и молчал, и уже у своих, у стыка, сказал Воронину одну фразу.

— Тут вам от меня толку не будет, товарищ капитан. А на проводах — будет.

Воронин это записал. В рабочую тетрадь, а не в ту.

К своим вышли в ночь на двадцать первое, у стыка, которого больше не было.

Глава 20

«Калач»

Приказ пришёл ночью двадцать первого и был он не задачей, а тремя строками.

Часть придаётся подвижному соединению. Обеспечить проводку через рубеж. Старшему прибыть к двадцати трём часам.

Слова «проводка» в их бумагах не стояло ни разу за войну.

Прибыл он к двадцати трём. Соединение стояло в степи, без огней — не рядами, а кучами, и между кучами ходили люди с фонарями, закрытыми пальцами. Пахло соляром и разогретым металлом, и земля под сапогом была разбита в пыль на всю глубину.

Комбриг был лет тридцати пяти, в танковом шлеме и без шинели, и не спал третьи сутки.

Разговор занял четыре минуты.

— Балка. Полторы версты. Ваша?

— Мерена нашими. Октябрь.

— Дно?

— Плотное. Мелового подстила нет. Спуск с востока пологий, с запада крутой, гати нет.

— Танк пройдёт?

Воронин промолчал полсекунды.

Полсекунды эти были всё, что у него было, и в них не помещалось ничего из того, чем он работал с июля.

Балку мерил Савчук. Мерил в октябре. Мерил глазом, с одной точки, световой день, без второй точки и без промера дна. Про танк его не спрашивали, потому что тогда никаких танков не было и в помине.

По его собственному правилу такой ответ в бумагу не идёт.

— Не знаю, — сказал он. — По дну — должна пройти. Дна никто не щупал.

— Когда пощупаете?

— За три часа.

— У вас два.

Пошли впятером. Савчук, Кондратьев, Гридин, двое из пополнения.

Воронин пошёл шестым и вёл сам, потому что показывать чужим людям место, которого сам не видел, он не стал.

Балку нашли в час десять.

Она была та самая. Полторы версты, старая, с промоиной посередине, и через неё по-прежнему не ходил никто — ни с той стороны, ни с этой, и на снегу лежала одна тропка, набитая бабьими валенками к воде.

Дно щупали шестами и ногами, поперёк, в четырёх местах.

В трёх было плотно. В четвёртом, у самой промоины, шест ушёл на полторы четверти и встал.

Савчук вытянул шест и показал мокрое на полторы четверти.

— Мочажина. Не сойдёт.

Обходить пришлось выше по балке, на четыреста шагов, и там спуск был круче, и его срезали сапёрами до света.

Воронин доложил в четвёртом часу и доложил двумя цифрами и одной оговоркой.

Ширина прохода — двенадцать шагов. Мочажина — обойдена выше на четыреста. Гарантии за грунт под нагрузкой он не даёт, потому что под нагрузкой не пробовал никто.

— Ставьте своих людей на створ, — сказал комбриг. — По одному на поворот. Пойдём в четыре.

— Их пятнадцать.

— Мне надо шесть.

Дальше началось то, к чему часть была не готова, и не готова была не по неумению.

Всю войну они работали в тишине, вдвоём, по правилу двух точек, и всякое их сведение вылёживалось от суток до недели, прежде чем лечь в бумагу. Здесь всё делалось сразу и на слух.

Человек стоит на повороте в темноте, в тумане, и машет фонарём в сторону.

Машина идёт на него. Если он ошибся на два шага, машина садится, и за ней встаёт колонна, и колонна встаёт до утра, а утро в этих числах стоит дороже всего, что часть добыла за осень.

Проверять было нечем и некогда. Второй точки не было ни у кого.

Гридин стоял на втором повороте, у самой мочажины. Четыре часа.

Фонарь правой рукой он держать не мог. Держал левой. Правой упирался в мёрзлую стенку, чтобы не сносило.

Мимо него прошло за ночь столько, сколько он не видел за всю войну сразу.

Костров на створ не пошёл. Он сидел с Лыковым на рации, в двухстах шагах. Это Воронин решил заранее и объяснять не стал.

Туман встал в третьем часу.

Он встал не полосой, а весь, разом, и лёг по балке до краёв. С поворота на поворот стало не видно.

Створ переделали на слух.

Стоящий бил железом о железо. Один удар — иди. Два — стой. Три — забирай влево.

Считать удары в железном грохоте нельзя. Их не считали. Их слушали по