Чужие петлицы 3 - Роман Тард

— Сколько долго?

— Если бы я слушал — понял бы к третьей неделе.

Воронин это записал и учёл в сроке: игру полагалось кончить раньше, чем через три недели, чем бы она ни кончилась.

Пятого пришёл ответ, и по ответу стало ясно, что игру приняли: спросили обстановку на разъезде и запросили, цела ли эстакада.

Воронин прочёл эти два вопроса и сел.

Спрашивают о том, по чему собираются идти, — он выучил это в Москве, за столом, где его не спрашивали про город.

Значит, эстакада им нужна. Значит, разгружаются они там. Значит, вторая площадка кормится через тот же разъезд.

Отвечать надо было так, чтобы не соврать в проверяемом и соврать в непроверяемом, и Воронин с Озеровой писали ответ три часа.

Написали: эстакада цела, охраны нет, движение по ветке слабое.

Первое было правдой и проверялось за сутки. Второе было ложью и проверялось тоже — но проверить его можно было только тем, что кто-то пришёл бы и посмотрел, а приходить туда им было незачем и некогда.

Третье было правдой наполовину, и наполовину именно с той стороны, с какой их правда была нужна.

— Если проверят и поймают на втором, — сказала Озерова, — на этом канале больше не сработает ничего.

— Знаю.

— И на других тоже. Про такое пишут по всей сети.

— Знаю.

Она не стала предлагать другой формулировки, потому что другой не было, и не стала спорить с решением, потому что решение было не её.

Она сделала иное. Она положила перед ним лист и попросила вписать, кем составлен текст ответа.

Воронин вписал две фамилии.

— Зачем вам туда? — спросил он.

— Затем, что если поймают, то отвечать будем оба. Это должно быть написано заранее.

Пятого, к вечеру, лётчик приехал второй раз и привёз час.

Ночь на шестое. Между тремя и четырьмя. Раньше нельзя, позже бессмысленно.

Точку он выбрал сам, по карте и по описанию Кондратьева: не на полосе, а в семистах шагах северо-восточнее, у тупика с эстакадой.

— Ставьте три, — сказал он. — Треугольником. Сторона двести. Вершиной на север.

— Чем ставить?

— Чем горит.

* * *

Вышли впятером. В двадцать три.

Двадцать две версты. Мороз. Ветер в спину.

Шли шесть часов. Балками.

Волокли два бидона керосина. Ветошь. Солому. Четыре мешка.

В пять минут третьего легли за полотном.

Разъезд — левее. Эстакада — прямо. До полосы — две с половиной версты.

Часовые ходили. Двое. По ветке.

Промежуток одиннадцать минут.

На две точки хватало. На третью нет.

Воронин посмотрел на часы. Два двадцать.

Начали.

Первую поставили в два двадцать девять.

Солома. Ветошь. Керосин. Ком снега сверху, чтобы не задуло.

Отползли.

Часовой прошёл в два тридцать восемь.

Вторую — в два сорок семь. Двести шагов на юг. Мерили шагами.

Отползли.

Часовой прошёл в два пятьдесят шесть.

На третью — одиннадцать минут. И двести восемьдесят шагов по открытому.

Савчук пошёл один.

Не побежал. Пошёл шагом.

Бегущего видно. Идущего в темноте по своей стороне полотна — не всегда.

Кондратьев считал вслух. Тихо.

Двести. Двести двадцать.

Савчук лёг.

Двести сорок. Двести шестьдесят.

Часовой прошёл в три ноль семь.

Савчук лежал.

Три ноль девять. Встал.

Поставил в три двенадцать.

Вернулся в три двадцать один. Шагом.

Три двадцать пять. Ждали.

Три тридцать. Ждали.

Три сорок. Ничего.

Ждать по уговору полагалось до четырёх.

Три пятьдесят одна. Далеко, на северо-востоке, пошёл звук.

Не один. Несколько.

— Зажигай, — сказал Воронин.

Зажгли по очереди. Первую, вторую, третью.

Керосин взялся не сразу. Взялся.

Три точки. Двести на двести. Вершиной на север.

Часовой закричал в три пятьдесят четыре.

По ним не стреляли: стреляли по огням.

Огни не отвечали.

Отползали не оглядываясь. Балкой. Быстро.

В три пятьдесят восемь сзади стало светло.

Не от их огней.

Земля пошла дрожью. Той самой. Только ближе и не так долго.

Воронин лежал лицом вниз и держал руками каску.

Он не видел ничего.

Он не увидел ничего и потом.

У их работы своего конца не было.

Конец был чужой. Лежал он в двух с половиной верстах. Смотреть на него было нельзя.

В четыре одиннадцать кончилось.

Пошли.

Шли до света. Потом лежали. Потом шли опять.

Пришли к ночи на седьмое.

Доклад — семь строк.

Три точки поставлены в назначенном месте и в назначенный час. Треугольник двести на двести, вершиной на север. Зажжены в три пятьдесят одну по звуку подхода. Потерь нет.

Результата в докладе не было.

Результата он не видел и написать о нём не мог.

Через сутки пришла бумага от лётчиков. Не ему. Справка о работе по заявке, копия в часть.

В ней стояло время выхода на цель.

Об остальном справка молчала так же, как молчал его доклад.

Спрашивать он не стал.

Он завёл под это пятый столбец. К прежним четырём прибавилось «после».

В графу «после» за седьмое он вписал: борта шли. Восемь за ночь.

Восемь вместо восемнадцати.

Восьмого — одиннадцать. Девятого — четырнадцать.

Четырнадцать он подчеркнул.

Полосу чинят. Значит, полосу чинить есть кому и есть чем.

Значит, эту он не убрал. Он её задержал.

Потом он открыл тетрадь на записи от двенадцатого ноября.

Вопрос стоял прежний. Откуда короче.

Теперь у вопроса был срок.

Восемнадцать бортов в ночь не кормят и малой части того, что там стоит. Восемь не кормят вовсе.

Значит, придут посуху. Значит, скоро.

Считать это умели двое.

Он — и тот, кто сидит в кольце и считает то же самое, только с другой стороны и без права ошибиться.

Глава 22

«Откуда ударят»

Девятого декабря Кондратьев принёс с разъезда счёт, в котором ничего не сходилось.

Часть считала разъезд третью неделю и считала его для полосы: сколько вагонов встало под разгрузку, сколько бочек ушло грунтовкой, сколько порожних вернулось. Счёт этот работал ровно и давал то, что от него требовали.

Теперь в нём завёлся третий столбец, которого никто не заводил.

Эшелоны, которые через разъезд проходили не останавливаясь.

За первые две недели таких было четыре. За третью — девять. За два дня восьмого и девятого — семь.

Все на юго-восток. Все длинные. Все — с платформами.

— Что на платформах?

— Гусеничное, — сказал Кондратьев. — Под брезентом, но обвязка танковая. Я