Чужие петлицы 3 - Роман Тард

вёрст по мёрзлому, если не встречает плотного. Плотного на том направлении часть не отмечала, а отмечала полосу, где на дивизию приходится вдвое больше фронта, чем положено, — и промеряла её в октябре шагами, и цифра эта лежит наверху с ноября. Резерв противника на такие участки подходит через семь-восемь часов, и это тоже промерено дважды. Расстояние от места сосредоточения до внутреннего обвода — по карте, без хитростей.

— Итого?

— Итого при удаче они снимут за неделю больше половины расстояния. Дальше зависит от того, чем их встретят. Если тем, что стоит там сейчас, — они дойдут.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Понимаю.

— Повторите.

— Я сказал, что если резерв уйдёт добивать кольцо, то деблокировать его успеют.

За столом молчали секунд десять.

— Дальше, — сказал немолодой.

— Дальше не моё.

— Ваше. Вы влезли — теперь договаривайте.

Воронин подумал и сказал то единственное, что имел право сказать.

— Кольцо никуда не денется. Оно не ходит. Его можно добивать в январе так же, как в декабре, и оно за это время станет только слабее — я считаю их борта четвёртую неделю, и там счёт идёт вниз. А то, что идёт с юга, ходит. Его нельзя добить в январе. Его можно встретить только тогда, когда оно придёт.

Немолодой не ответил и придвинул к себе вторую папку, которая всё это время лежала у него под локтем.

— Теперь второе, — сказал он. — По вам.

Воронин молчал.

— Тут числится неразъяснённый запрос по вашему прохождению службы. Пятый месяц. За вас дважды подписывались. Вы про это знаете?

— Знаю.

— Тогда объясните мне одну вещь. Мы сейчас будем решать, куда двинуть резерв. Отчасти по вашей бумаге. А в вашей бумаге четыре признака и одна подпись, и подпись эта — человека, о котором в деле висит незакрытый вопрос.

— Так точно.

— Вы понимаете, как это выглядит?

— Понимаю. Так и выглядит.

— И что мне с этим делать?

— Проверять признаки, а не подпись, — сказал Воронин. — Признаки проверяемы. Каждый — с датой, местом и фамилией того, кто смотрел. Проверить их можно за сутки, и не мной. Подпись проверить нельзя ничем, и я вам с ней не помогу.

Он говорил ровно, и говорил правду, и по лицу немолодого нельзя было понять ничего.

— Последнее, — сказал тот. — Если вы ошиблись. Не соврали — ошиблись. Во что это станет?

Отвечать на такое полагалось общими словами, и общие слова у него были готовы.

Он их не сказал.

— Резерв простоит на месте неделю, — сказал он. — За эту неделю в кольце ничего не переменится, а на других участках переменится, и там за неделю заплатят люди, и сколько их — я не знаю и посчитать не могу. Это и будет цена, и вся она моя.

— Не ваша, — сказал немолодой. — Решать буду не я и не вы. Ваше — только то, что вы это написали.

Он закрыл обе папки, сначала вторую, потом первую.

— Идите.

Воронин вышел, и на крыльце его догнал Рогов и остановил за рукав.

— Вы сейчас сделали одну глупость и одну работу, — сказал он. — Работу вашу возьмут. За глупость с вас спросят, и спросят не сегодня.

— Какую глупость?

— «Признаков против ближайшего участка часть не отмечала». Вы написали, что у соседа пусто. Сосед этого не забудет.

* * *

Двенадцатого началось, и началось оно с юга.

Часть узнала об этом не из сводки и не из эфира, а тем же способом, каким узнавала всё за эту осень: с земли и по счёту.

К полудню по ветке пошло на юго-восток то, что идёт последним, — санитарные летучки порожняком и цистерны с водой. Порожние санитарные поезда двигают туда, откуда ждут гружёные.

К вечеру двенадцатого Озерова доложила, что южная штабная сеть работает в четыре раза плотнее вчерашнего и перестала соблюдать сроки.

К ночи стало слышно.

Далеко, на юго-востоке, стояла та же ровная работа, что двадцать восьмого месяц назад, — только теперь она шла не от них, а к ним, и не была ни сплошной, ни ровной: била короткими и не на одной ноте.

Той же ночью по каналу радиоигры пришёл вопрос, которого прежде не приходило.

Спрашивали не обстановку и не эстакаду. Спрашивали, где стоит ближайшая к разъезду наша противотанковая батарея, — и спрашивали так, как спрашивают у своего, попутно, между двумя служебными строками, и это было хуже прямого запроса, потому что на прямой можно не ответить, а на попутный молчание само по себе ответ.

Лыков отработал сеанс и снял наушники, и Озерова сказала то, что Воронин уже понял сам: либо игру начали проверять по существу, либо кто-то на той стороне готовит по этим сведениям чужой маршрут, и в обоих случаях отвечать надо в двое суток, а держать чужую руку на ключе осталось от силы неделю.

Ответа они в ту ночь не написали. Воронин отложил его до утра и лёг, и не заснул, и знал заранее, что не заснёт.

Воронин вышел из землянки и стоял, слушая, и удовлетворения в нём не было ни на грош.

Он оказался прав, и правота эта не стоила ничего, потому что подтвердить её могло только то, что уже случилось, а тому, что уже случилось, подтверждение не нужно.

Ни один человек за все эти сутки не сказал ему, что его бумага сработала или не сработала.

Он не узнал ни тогда, ни после, повернули резерв или не повернули, и по чьему решению, и читал ли его четыре строки кто-нибудь, кроме троих за столом в избе. В этой службе так и было заведено, и он давно перестал ждать иного, и всё же в эту ночь заметил за собой, что ждал.

Часть в эти сутки не делала ничего особенного, и это было правильно, и всё-таки странно: где-то в полутораста верстах решалось то, ради чего они считали составы третью неделю, а здесь Савчук чинил сапог, Гридин левой рукой набивал ленту, Дед сидел у входа и мял самокрутку, а Костров ушёл на разъезд считать порожние цистерны, потому что счёт цистерн никто не отменял.

Отчёт за неделю он написал утром тринадцатого, и того, что он оказался прав, в этом отчёте не стояло нигде.

Стояли четыре признака, даты, места,