Меткий стрелок. Том V - Алексей Викторович Вязовский

произнёс я, глядя им прямо в глаза, — выбираю оружие. Это будут многозарядные револьверы. Я буду пользоваться своим Кольтом. Шесть патронов, шесть выстрелов после сигнала секунданта. Дистанция тридцать метров. Можно сходиться, можно стрелять сразу со своего места по желанию.

В комнате повисла тишина. Мои условия были необычными, дерзкими, и я видел, как секунданты Джунковского переглядываются. Для них, привыкших к традиционным дуэльным пистолетам, мои условия были вызовом.

— Условия полагается обсуждать приватно — холодно произнес Балясный — Только между секундантами.

— Пройдите в бильярдную — пожал плечами я — Там вам никто не помешает.

Секунданты Джунковского встали, уже в дверях граф Белёвский обернулся ко мне:

— Мы будем настаивать на том, чтобы дуэль состоялась уже завтра утром. Чтобы ее не успели запретить.

Я кивнул. Их аргумент был логичным, прагматичным. Они, как и я, понимали, что время играет против них. Чем дольше затягивается дело, тем больше шансов, что царь, узнает о случившемся. И это было мне на руку. Чем быстрее всё произойдёт, тем меньше времени на размышления, на сомнения, на отступление.

— Думаю, мы согласимся, если будет принято наше условие. Где состоится дуэль?

Адъютанты переглянулись, этот вопрос поставил их в тупик. Видимо, они рассчитывали на моих секундантов. Но те тоже молчали. И тут мне в голову пришла роскошная идея.

— Возле Чёрной речки вас устроит?

— Это там, где стрелялись Пушкин и Дантес? — обалдел граф Белёвский

— Да, именно там — кивнул я — Памятное место. Слышал, великий князь большой любитель русской словесности. Думаю — с намеком произнес я — Он одобрит эту историческую преемственность.

Глава 23

Рано утром, когда за окном ещё только начинал брезжить рассвет, а город был окутан плотным, молочным туманом, я уже был в пути. Вез меня Кузьма, на том самом Daimler Motor Car, что я ему подарил по приезду в Питер.

Колёса с глухим стуком перекатывались по мокрой мостовой. Воздух был холодным, пронизывающим, а в воздухе витал запах Невы, смешанный с запахом сырости и пробуждающегося города. В первую очередь конского навоза и угля, которым жители столицы затапливали печки.

Я взглянул на Кузьму. Он действительно выглядел уверенно за рулем этого стального монстра, словно родился с баранкой в руках. Его пальцы, цепкие и ловкие, легко управлялись с рычагами и педалями, а взгляд, до этого устремленный на дорогу, теперь на мгновение задержался на мне, выражая нечто большее, чем просто удовлетворение от вождения.

— Вижу, что ты с ним почти сроднился, — я достал Кольт из кобуры, повертел его на пальце. Нет, не пропала ловкость, не зря упражнялся в царском тире все эти полгода.

— Откажитесь вы от этой дуэли, Итон, — Кузьма увидел револьвер, сдвинул брови,. — Ну её к лешему! Честь — на хлеб не намажешь, а жизнь… Она одна, Итон. У вас сын, вся жизнь впереди. Неужели стоит рисковать всем этим из-за какого-то дурака, что языком почесал?

— Джунковский совсем не дурак, офицер, гвардейский штабс-капитан. И языком чесал он не просто так, а по заданию.

Кольт казался мне в этот момент продолжением моей руки. Я удовлетворенно спрятал его в кобуру. Готов. Целиком и полностью.

— Не жалко его?

— Убивать таких я начал еще на Фронтире, а продолжил на Аляске. Знаешь, сколько их было, этих Джунковских, что пытались меня «на место поставить»? Если дам сейчас слабину — съедят. Заживо. И не подавятся. Этот Джунковский — лишь марионетка, Кузьма, а за ним стоят те, кто хочет меня убрать. Или, по крайней мере, унизить. А унижения я не терплю. Никогда не терпел. И не собираюсь.

Кузьма расстроенно покачал головой, его лицо стало совсем хмурым. Он, кажется, понимал мои слова, но не разделял моей решимости.

— Посадят! — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала искренняя тревога. — Запрещены же дуэли. Это не Дикий Запад, Итон. Тут законы, порядки. За убийство — тюрьма.

Я, в свою очередь, усмехнулся, вспомнив одну из старых русских пословиц, что так часто слышал от него самого.

— Бог не выдаст, Кузьма, — произнёс я, — свинья — не съест. А тюрьма… Думаю, в этот раз обойдется.

Про то, что меня собираются убить Менелик уже устроил отдельный спиритический сеанс, где духи понятно объяснили царской чете весь нехитрый расклад — «враг за порогом». Меня даже хотели вернуть обратно жить в Царское село. Но я напрочь отказался.

Мой путь был определён, и я не собирался сворачивать с него из-за интриг аристократов.

Мне нужно было перевести разговор на другую тему, чтобы отвлечь Кузьму от мрачных мыслей, вернуть его к привычным делам.

— Лучше скажи, Кузьма, — начал я, меняя тон, — как продвигается дело с «движением 1 февраля»? С Кони-то общался? Я видел устав, неплохо адвокат поработал, что скажешь?

Кузьма, до этого нахмурившийся, слегка оживился, словно переключился с одной программы на другую.

— Да, Итон, общался. Адвокат Кони, он человек, конечно, умный, этого не отнять. Устав разработал, как вы и велели — все пункты на месте, все, что вы там про требования гражданских права, и про Сенат. Теперь, говорит, нужно получить разрешение от Министерства внутренних дел и от губернатора Санкт-Петербурга. Чтобы завизировали устав общества. А это, как вы понимаете, дело непростое.

— Затянут, да? — уточнил я, предвидя дальнейшие сложности.

— Конечно затянут! — Кузьма махнул рукой, словно отгоняя невидимую муху. — Название то придумали? Нам уже документы подавать…

— «Союз 1 февраля». Участники — февралисты.

— Это как декабристы? — засмеялся старовер

Я сделал вид, что сплюнул через плечо. Нет, наш путь, пусть будет и дольше, но поспокойнее. Ну я на это надеялся.

— Только вот… — Кузьма запнулся, и его лицо стало чуть более мрачным. — Председателя общества выбирать надо. А это… это для меня, Итон, очень сложно. Одна бесконечная говорильня. Конституция, права граждан, то се. Мне бы делом заняться, а не языком чесать. Я в этом ничего не понимаю, да и не хочу. Не моё это, Итон, не моё.

Я лишь усмехнулся. Кузьма был прирождённым практиком, человеком действия, а не слова. И это было в нём то, что я ценил больше всего. Его прямолинейность, его нежелание ввязываться в политические дрязги, его искреннее стремление к простым, понятным вещам — всё это было глотком свежего воздуха в душной атмосфере петербургских интриг.