Змий из 70 III - Сим Симович

жестоки, Ал. Мои усы — это гордость отделения реанимации. К тому же, посмотрите на монитор. Давление сто двадцать на восемьдесят. Пульс — шестьдесят восемь ударов в минуту. Как у младенца. Я держу его на такой идеальной плато-фазе наркоза, что этот партийный деятель сейчас наверняка видит во сне путевку в санаторий ЦК в Гаграх.

— Нить, четыре нуля, — скомандовал Альфонсо, протягивая руку. — Перевязываем пузырный проток.

Сестра мгновенно подала иглодержатель с заряженной атравматичной иглой. Алфонсо изящным, неуловимо быстрым движением кисти провел нить под протоком, сформировал хирургический узел и затянул его с выверенным усилием.

Внутри хирурга разливалось теплое, густое чувство правильности происходящего. Это было его истинное призвание. Ремонтировать хрупкую человеческую биологию, удалять болезнь, продлевать жизнь. Здесь не было места химерам, не было адамантиевых пуль и бессмертных демиургов. Здесь были только он, его команда, блестящая сталь скальпеля и пациент, который вечером откроет глаза и увидит белый потолок палаты, а не бетонный свод вивария.

Алфонсо отсек желчный пузырь и сбросил воспаленный, туго набитый конкрементами орган в подставленный металлический лоток. Лоток глухо звякнул.

— Вот и всё, товарищ функционер, — констатировал Змиенко, приступая к санации полости. — Больше никаких коньячных возлияний по пятницам. Строгая диета номер пять. Овсянка на воде и паровые котлеты до конца дней.

— Какая трагедия для советского общепита, — философски отозвался Кац, проверяя уровень газовой смеси в баллонах. — Ал, вы только что лишили человека главного смысла его административной жизни. Он вам этого не простит.

— Переживу, — спокойно ответил хирург. — Сухие салфетки. Начинаем послойное ушивание.

Пока Альфонсо накладывал аккуратные, безупречные стежки на мышечный слой и апоневроз, он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время искренне наслаждается этим дружеским, ни к чему не обязывающим трепом. В бункере слова были либо приказами, либо сухими отчетами, либо стонами. Здесь же, в залитой светом операционной, слова были просто способом снять колоссальное нервное напряжение, подтверждением того, что все они — живые люди, делающие тяжелую, но благородную работу.

Они были стаей. Светлой стаей, которая стояла на страже человеческих жизней. И эта стая безоговорочно признавала в нем своего вожака.

— Кожный шов, — Ал стянул края разреза, формируя тонкий, косметический рубец, который через год превратится в едва заметную белую ниточку. — Операция закончена. Игорь Олегович, можете будить вашего курортника.

Змиенко отошел от стола. Нина Васильевна ловко развязала тесемки его халата на спине. Врач стянул окровавленные латексные перчатки, бросив их в специальный контейнер, и стянул с лица влажную марлевую маску. Он глубоко, с наслаждением вдохнул прохладный, фильтрованный воздух операционной.

Кац уже суетился у головы пациента, отключая подачу анестетиков и пуская чистый кислород.

— Ювелирная работа, Ал, — уже без тени сарказма, с глубоким профессиональным уважением произнес анестезиолог. — Вы сегодня в какой-то феноменальной форме. Ни единого лишнего движения. Как будто скинули лет десять.

Альфонсо подошел к раковине и открыл кран. Теплая вода смыла с пальцев остатки талька. Хирург посмотрел на свое отражение в зеркале над умывальником. Из глаз действительно ушла та тяжелая, свинцовая муть, которая пугала Софию. Взгляд был ясным, острым и пугающе спокойным.

«Потому что я перестал быть жертвой, Игорь», — мысленно ответил врачу Змиенко. — «Я перестал ждать, когда палач опустит топор. Теперь топор в моих руках».

В шкафчике ординаторской, в кармане пиджака, его дожидался заряженный стилет. Но сейчас о нем можно было не думать.

— Спасибо, Игорь Олегович, — вслух произнес Змий, вытирая руки вафельным полотенцем. — Просто выспался. Допишете протокол операции? У меня еще запланирован философский диспут с нашим дорогим патологоанатомом. Леопольд Сергеевич обещал угостить меня каким-то особенным чаем.

— Идите, Ал. Только ради бога, не пейте из мензурок, в которых он хранит формалин, — усмехнулся Кац. — Этот старик давно путает живых с мертвыми.

Змиенко кивнул сестре и вышел из операционной. В коридоре пахло свежей мастикой и кварцем. Впереди лежал долгий, спокойный день, и Альфонсо намеревался прожить каждую его секунду с максимальной, изысканной полнотой.

Спускаясь по скрипучей деревянной лестнице в цокольный этаж хирургического корпуса, Альфонсо словно совершал погружение в иную геологическую эпоху. Яркий, безжалостный свет цейссовских ламп, никель инструментов и стерильная белизна операционных остались наверху, в мире живых. Здесь, внизу, царил вечный полумрак, гулкая тишина и совершенно особый, ни с чем не сравнимый букет запахов. Тяжелый, сладковатый дух формалина смешивался с резким ароматом абсолютного спирта, запахом старой, пыльной бумаги, сушеной чаги и горького табачного дыма.

Это было царство Леопольда Сергеевича. Старого, мудрого патологоанатома, который знал о человеческом теле всё, но предпочитал изучать его тогда, когда оно уже перестало сопротивляться энтропии.

Змиенко толкнул массивную, обитую ржавым железом дверь.

В тесном, загроможденном кабинете было тепло и душно. Вдоль стен тянулись бесконечные стеллажи, заставленные стеклянными банками с притертыми пробками. В мутной, желтоватой жидкости покоились фрагменты органов, застывшие в вечности: продырявленные пулями легкие, гипертрофированные сердца, уродливые опухоли.

Леопольд Сергеевич сидел за огромным письменным столом, погребенным под горами медицинской литературы, карточек вскрытий и осколков предметных стекол. На старике был надет потрепанный, пожелтевший халат поверх шерстяного свитера грубой вязки. Он близоруко щурился сквозь толстые линзы очков в роговой оправе, рассматривая микроскопический срез ткани.

— А-а-а, Альфонсо Исаевич! — старик поднял голову, и на его изрезанном морщинами лице проступила искренняя, добродушная улыбка. Голос его, дребезжащий и сухой, как шелест осенней листвы, идеально вписывался в атмосферу морга. — Заходите, дорогой коллега, заходите! Я как раз поставил кипятильник.

Леопольд Сергеевич отставил микроскоп в сторону и суетливо, смахнув со стола несколько историй болезней, освободил место для двух тяжелых советских подстаканников с гранеными стаканами внутри. Забулькал старый, видавший виды кипятильник.

Алфонсо опустился на скрипучий венский стул напротив патологоанатома. В этой душной, химической атмосфере он чувствовал себя странно умиротворенным. Здесь не нужно было носить маску преданного сотрудника Отдела. Леопольд Сергеевич был слишком стар, слишком мудр и слишком близок к вечности, чтобы интересоваться интригами Комитета.

— Вы обещали угостить меня особенным чаем, Леопольд Сергеевич, — Змий позволил себе слабую улыбку, наблюдая, как старик сыплет в заварочный чайник густую, черную заварку из жестяной банки.

— Особенным, — торжественно кивнул патологоанатом. — Чага, собранная в полнолуние, и немного индийского «бодрящего» из спецпайка. Это сочетание, Альфонсо Исаевич, способно разбудить мертвеца. Впрочем, — он хитро подмигнул, разливая кипяток, — мне ли вам это рассказывать. Вы же у нас Прометей от хирургии. Вырываете людей из лап