Крымский излом - Денис Старый

Дорога здесь оказалась на удивление ровной, несмотря на то, что накануне прошли обильные дожди. Конечно, если бы земляное полотно по европейской моде отсыпали галькой и хорошенько утрамбовали, тракт стал бы еще крепче и не раскисал по весне. Но даже сейчас было очевидно: за подступами к Первопрестольной местное начальство следит строго, опасаясь монаршего гнева.

Внезапно — хотя для опытной гвардии, ожидавшей подвоха каждую секунду, вряд ли совсем неожиданно — из лесной чащи вырвалась толпа. Сперва мужики бежали молча, таясь в подлеске, но как только поняли, что обнаружены дозором, с истошным воем бросились во всю прыть. Они больше не скрывались. В руках у многих нападавших уже шипели и плевались искрами тлеющие фитили тяжелых чугунных гренад. Другие на бегу вскидывали оружие, останавливались на секунду и хладнокровно выцеливали царское охранение из новеньких тульских фузей.

— Пли! Пли! Пли! — раскатисто ударил залп.

Неожиданно для атакующих, гвардейцы не дрогнули. По фанатикам еще с расстояния шагов в сто ударил плотный, организованный свинцовый ливень.

Передние мужики, те самые, что уже замахнулись, готовясь метнуть смертоносные снаряды прямо в карету императора, рухнули как подкошенные. В гуще нападавших грянули первые, преждевременные взрывы от выроненных гранат, разрывая плоть. Но толпа людей с остекленевшими глазами даже не шелохнулась. Никто не побежал прочь, никто даже не задумался о том, что бегство еще возможно — они упрямо и страшно перли вперед, прямо на гвардейские пули.

Были среди них и те, кто получал тяжелые ранения, но словно бы не чувствовал боли. Фанатичная слепая вера и жгучая жажда мести за поругание старых традиций гнали их дальше. Если поначалу в глазах бегущих к карете полыхал ожесточенный адский огонь, то в момент смерти, осознавая, что жизнь уходит, они преображались: на их лицах расцветали жуткие, блаженные улыбки. Они умирали счастливо, в твердом предвкушении того, что земные муки окончены, а впереди их ждут райские кущи, обещанные наставниками старой веры.

— Бабах! — первая гренада все-таки долетела и с оглушительным грохотом разорвалась в нескольких шагах от императорской кареты, взметнув фонтан сырой земли.

Несмотря на то, что из передовой группы стрелков гвардейцы уложили уже половину, уцелевшие продолжали вести беглый огонь. Первые тяжелые пули со зловещим треском прошили деревянную обшивку царского экипажа.

Казалось, еще мгновение — и дело будет сделано. В сторону кареты летели все новые и новые шипящие гранаты.

За всей этой кровавой бойней хладнокровно наблюдал человек, который ею руководил. Бывший сержант-преображенец, дезертировавший еще во время Полтавской баталии. Тогда он рассудил, что не желает пропадать ни за грош, к тому же у него накопились серьезные счеты с полковым начальством. Сейчас он не рвался в атаку вместе с фанатиками-старообрядцами, готовыми разорваться на куски, лишь бы забрать с собой на тот свет царя-антихриста. Беглый сержант предпочитал смотреть издали.

Его импровизированный наблюдательный пункт находился на опушке леса, на самом высоком холме, откуда тракт просматривался как на ладони. Пути отхода в чащу были заранее продуманы и надежны. Этот бывший гвардеец, позор славного Преображенского полка (если бы только вскрылось, что именно он организовал покушение на русского государя), хотел лишь своими глазами убедиться, что мишень мертва.

Однако его наметанный взгляд вдруг приметил странность. Ответный огонь со стороны царского охранения стал куда реже. С чем была связана эта внезапная передышка, бывший солдат, а ныне командир боевой группы воинствующих староверов, поначалу понять не мог.

Но очень скоро все встало на свои места.

Глава 18

На подступах к Москве. Москва.

15 августа 1725 года.

Бой кипел в версте от места, куда я выдвинулся с большим отрядом охранения. Крики доносились и до нас, как и звуки выстрелов. Но ничего не видно. Сражение происходило за поворотом, на лесной дороге, которая была с двух сторон закрыта деревьями.

Я не мог усидеть на месте. Кровь тяжело стучала в висках, пальцы сами собой нервно сжимались в кулаки. Излучая звериное нетерпение, я вдруг поймал себя на дикой мысли: мне мало просто мерить шагами тот круг, что образовался вокруг меня, я хочу бежать, рваться вперед.

Внутри клокотала такая первобытная, темная энергия, что назвать её «положительной» не повернулся бы язык. Это была чистая жажда крови. Хотелось жестоко карать, ломать и уничтожать. Хотелось собственноручно рубить головы на плахе, упиваясь чужим животным страхом, или, чего доброго, откровенно пытать, с наслаждением загоняя каленые иглы под ногти крамольников в сырых застенках.

Я отнюдь не рыцарь без страха и упрека. Я боюсь смерти и боли, как и любой нормальный человек. Но сейчас мой главный, липкий страх был связан именно с тем, что я испытывал в эту самую секунду. Я до дрожи боялся превратиться в чудовище, в кровавого мясника на троне. Осознание того, что мне может начать доставлять извращенное удовольствие наблюдать за человеческими муками, что я сам могу стать их творцом и режиссером — вот что внушало мне поистине парализующий ужас.

Все еще доносились отдаленные звуки боя, сухой треск выстрелов и звон стали. Я прекрасно понимал, какая сеча там разворачивается. И это лишь подогревало острую, зудящую потребность убить кого-нибудь собственной рукой.

Но уже скрылись в лесу и за поворотом дороги роты драгун. Они довершат операцию и окончательно разгромят бандитов.

— Всё, Иван Иванович, мочи моей больше нет здесь сидеть сиднем! По коням! — рявкнул я, резко оборачиваясь.

— Ваше Величество, нельзя! Погубите себя! — взмолился верный денщик Корней, в отчаянии преграждая мне путь к массивным дверям.

Я тяжело выдохнул и всё же заставил себя остановиться. Борьба бушующих эмоций с холодным рассудком разгоралась всё сильнее, но теперь разум пошел в отчаянную контратаку, гася кровавый дурман.

— Ждем еще пять минут. И отправляемся, — сквозь зубы выдал я компромиссный вариант.

Это был компромисс в споре с самим собой. Стоило мне еще немного нажать, рявкнуть в полный голос — и даже Корней сдался бы. И это при том, что ему был дан строжайший приказ: если у государя появятся шальные идеи самолично лезть под пули, пресекать их любой ценой, вплоть до применения силы, даже под страхом смертной казни. Но против императорского гнева он бы не устоял.

Чтобы отвлечься от рвущегося наружу зверя, я решил переключить внимание на дела сыскные и затеял разговор с Иваном Ивановичем Неплюевым, который тихо стоял в стороне. И который был главным режиссером всего того, что сейчас происходило.

— Да как же так вышло, Иван Иванович? Вы ведь, почитай, еще даже не утверждены в своей новой должности, а лишь недавно направлены