Крымский излом - Денис Старый

господином Девиером в Москву. Но уже смогли сориентироваться, пустить корни и сделать всё, что должно, а может, и куда больше, чем от вас ожидалось? — задумчиво протянул я, разглядывая его умное, цепкое лицо. — Еще и в Османской империи, так выходит, что своих людей заимели?

И как я вообще мог про него позабыть в суматохе первых дней? Да, в моей прежней современности этот человек в данный исторический отрезок еще не играл столь значимой роли. Я даже не подозревал, что он был назначен резидентом в Османскую империю и начал плести там густую агентурную сеть задолго до того, как мое сознание очутилось в этом суровом времени.

Из этого напрашивался логичный вывод: подобная блестящая инициатива исходила не от самого императора, а от кого-то из числа проницательных приближенных Петра Великого. Того самого Петра, чье могучее, но больное тело я теперь не по собственной воле занимал. Может Меншиков подсуетился?

А вот Антон Девиер о Неплюеве прекрасно знал. Именно глава Тайной канцелярии его оперативно выдернул и сразу же бросил на амбразуру, назначив руководить московским филиалом Тайной канцелярии. Хитёр, ох хитёр наш португальский еврей! Чутье его не подвело: поставил на это гиблое место исключительно правильного, нужного человека с мертвой хваткой.

Конечно, парадный Петербург, как новая столица и витрина империи, всегда представлял особый интерес для спецслужб. Но вот дремучая, старая Москва — прежняя столица, уязвленная, лишенная былого статуса и по-любому затаившая глухую обиду, — являлась настоящим рассадником крамолы. В плане зреющих боярских заговоров и тайной оппозиции она представляла угрозу куда большую, чем весь чиновный Санкт-Петербург вместе взятый.

— Ваше императорское величество, я готов служить Отечеству на том месте, куда буду поставлен, и делать это с особым тщанием, — твердо ответил он, почтительно склонив голову.

Глядя на него, в моем сознании вдруг яркой вспышкой прорезался жутковатый образ из будущего. Я словно наяву увидел, как этот благообразный человек приглашает на мирные переговоры непокорных старейшин башкиров в специально срубленную прямо посреди замерзшей реки избу. Те с достоинством заходят внутрь… и их тут же, без единого выстрела, хладнокровно топят в заранее подготовленной широкой проруби прямо под половицами. Да, именно таким безжалостным образом Иван Неплюев решал «национальный вопрос» в иной реальности, жестоко подавляя восстание башкиров где-то в начале сороковых годов. Будущий знаменитый основатель Оренбурга. Вернее, строитель нового Оренбурга, возведенного взамен того первого, что был дотла сожжен кочевниками. Он был жестким человеком.

И ведь только сейчас, столкнувшись с этим человеком лицом к лицу и услышав его имя, я начал выхватывать из памяти эти обрывочные образы своего «прошлого будущего». В моем времени, во время командировки в Оренбург, местные краеведы мне все уши прожужжали о великом государственнике Неплюеве.

— Ваше императорское величество, покорнейше прошу простить меня. И если будет вам угодно, любое наказание от вас приму с благоговением, но… я дал нерушимое слово всем, кто тайно выдал мне эти сведения, что им ничего не грозит, — прервав мои размышления, вновь подал голос Неплюев.

— Нерушимое слово о том, что зависит от меня? Ты моим словом распоряжаешься? Не слишком ли?

Я зыркнул на него так тяжело и мрачно, что этот крепкий тридцатидвухлетний мужчина, имевший все шансы влиться в мою ближнюю когорту «птенцов гнезда Петрова», инстинктивно отшатнулся и сделал два шага назад. Да, мне категорически не понравилось, что одного моего государева слова для него оказалось недостаточно.

Видимо, Иван Иванович слишком редко бывал при дворе и почти не общался лично с монархом — да что там, я вообще не помнил, чтобы его официально представляли императору. Оттого этот умный сыскарь и не до конца осознавал, с кем сейчас имеет дело. А ведь за подобную дерзость и открытое недоверие в эту суровую эпоху можно не просто лишиться всех почестей, чинов и наград, положенных за блестяще выполненную работу, но и легко угодить прямиком на дыбу.

— Впредь не смей в императорском слове сомневаться. Иначе вмиг потеряешь в весе… ровно на столько, сколько весит твоя голова, — с ледяным спокойствием отчеканил я.

Окружающие офицеры, слышавшие наш разговор, сдавленно хохотнули, с большим усилием скрывая нервное напряжение за этой мрачной шуткой. Усмехнулись все. Кроме побелевшего Ивана Ивановича.

— Всё, едем! — безапелляционно бросил я, обрывая тяжелую паузу, и мы, пришпорив коней, выдвинулись вперед.

Двор усадьбы представлял собой суровое зрелище. Спешенная рота драгун уже деловито, без лишней суеты добивала штыками тех немногих мятежников, кто еще пытался оказывать разрозненное сопротивление в дымящихся руинах. Другие же бойцы из роты почетного караула плотным кольцом охраняли взятых пленников. Захваченных живьем оказалось совсем немного — меньше десятка человек, стоящих на коленях в весенней грязи со связанными за спиной руками.

Внимательно оглядев этих людей, я понял, почему их вообще удалось взять живыми. Всё дело было в их фанатичной, вывернутой наизнанку психике. Осознав поражение, эти сектанты не перестали быть упертыми фанатиками, но мгновенно замкнулись в себе, уйдя в глухую ментальную оборону. Я читал по их пустым, отрешенным глазам: теперь они будут молчать на допросах до последнего хрипа. Они больше не проявляли открытой агрессии — перед нами стояли готовые «мученики», уже внутренне смирившиеся с пытками и жаждущие принять на себя очищающий от грехов огонь, чтобы героически умереть за мнимую чистоту своей веры.

«Ну ничего, — мстительно подумал я, разглядывая их постные лица. — Делать из них мучеников мы, возможно, и не станем. Мы сделаем так, что перед смертью они сами прилюдно отрекутся от всего, во что так слепо верили. Заодно и проверим истинную квалификацию моих палачей в застенках».

— Антихрист! — истошно выкрикнул мужик, облаченный, что весьма характерно, в выцветший зеленый кафтан преображенца.

Я прекрасно знал, что эта форма была старого, еще дореформенного образца, которая впоследствии претерпела немало изменений. Но в горниле Полтавского сражения русская гвардия воевала примерно в таких.

Именно к нему я и направил свой шаг. В его бегающих глазах я не видел того пустого, отрешенного фанатизма, что читался у остальных пленных сектантов. Там плескалась лишь животная, искренняя злоба, густо замешанная на трусости и иных низменных инстинктах. С настоящими фанатиками всё ясно: глаза у них стеклянные, рассудок наглухо замутнен, они не думают, а действуют исключительно как сломанные механизмы, в которые чья-то чужая воля вложила извращенные догмы и нарративы.

— Кто таков будешь? — тяжело нависнув над ним, спросил я.

— Ты… Антихрист! — злобно прошипел он.

Но меня на такой дешевой мякине не проведешь. Да, этот жалкий человек изо всех сил пыжится, пытается казаться непоколебимым и сильным — таким, каким отчаянно хочет