Обухов. Сталинград - Павел Смолин

Троих пленных я допросил к обеду, по бланку. Двое были из баррикадного расчёта и рассказали про свой батальон всё, что знали, — знали немного. Третий, взятый в аптечном доме, оказался сапёром и разговорчивей остальных. От него в протокол легли две строки: их батальон получил новые подрывные заряды, длинные, «как весло», и учится с ними работать по капитальным стенам. Заряды подвозят с ветки у «Лазури».

Те самые длинные ящики, которые носят по двое. Теперь мы знали, что внутри.

Про огромного немца я спросил тоже. Все трое пожали плечами: не из их рот, ночью пришёл кто-то с бумагами на узел, а чей и откуда — темно. Больше из них ничего не выжали.

Здоровенный немец с пистолетом и термосом, взявшийся из кладовки, которой не было на плане. В доклад он ушёл строкой «уничтожен один», в память — по-другому, но тоже без имени.

Пашку-большого похоронили во дворе взятого перекрёстка, рядом с воронкой от утреннего огня, — Ерёмин выбрал место у капитальной стены и выложил край могилы кирпичом, целым, не битым. Я сказал два слова, какие говорят. Митька плакал — открыто, не стыдясь, как умел один Митька, и никто ему слова не сказал. Тюрин стоял с ломом, как с оружием.

Пашка-маленький не плакал.

Он стоял у могилы дольше всех, неподвижный и взрослый. Я знал это спокойствие: старое, из тех запасов, которые кладутся в человека раз и навсегда. Он второй раз в жизни хоронил старшего. Первый раз ему было, надо думать, лет восемь.

Вечером он не сел к котлу. Он взял малую лопату — гавриловскую, у Тюрина, и Тюрин отдал, — ушёл в ход сообщения и до середины ночи рыл себе нишу. Я подошёл посмотреть один раз: ниша выходила глубокая, аккуратная, с подбоем по всей науке — и вдвое больше, чем нужно одному человеку.

Я не спросил зачем. Отделение не спросило тоже.

Некоторые вещи человек должен выкопать сам.

Глава 19

Кофе утром принёс Хассель. Уже по одному этому Клинге понял, что случилось что-то, чего не было в сводках: обер-лейтенанты не носят кофе гауптманам. Хассель поставил чашку, положил рядом папку и остался стоять, глядя куда-то в район карты на стене, и Клинге дал ему эти несколько секунд, потому что за шестнадцать лет службы усвоил: чем дольше человек не начинает доклад, тем короче будет сам доклад.

— Господин гауптман. Ночью третий батальон контратакой вернул северную часть перекрёстка у посёлка. Удержать не смог, к утру отошёл. Вынесены тела одиннадцати военнослужащих, оставшихся там позавчера. — Хассель перевернул лист, хотя читал не с листа. — Среди них опознан унтер-офицер Хорст Клинге.

Клинге взял чашку. Кофе был эрзац — желудёвый, с той кислой жестяной нотой, которую не забивал даже сахарин.

— Где тело?

— В дивизионном пункте, господин гауптман. Погребение назначено на четырнадцать часов.

— Машину к тринадцати.

— Господин гауптман, я мог бы…

— Машину к тринадцати, Хассель.

Хассель вышел. Клинге допил эрзац до конца, аккуратно, как лекарство, и вернулся к графику погрузки зарядов, потому что до заводов оставалось четыре дня, а в графике не было строки для чего бы то ни было ещё.

Дивизионный пункт погребения располагался за посёлком, при бывшей школе, и работал как всё в этой армии — по накладным. Санитарный фельдфебель провёл Клинге в класс с заколоченными окнами, где на сдвинутых партах лежали вчерашние одиннадцать, и откинул край плащ-палатки со второго от двери.

Хорст был в том виде, в каком возвращаются с той стороны: без ремня, без подсумков, без сапог — сапоги такого размера, надо полагать, не подошли никому, и их сняли просто по инерции процедуры, — без документов и без всего, что лежит по карманам у живого человека. Русские обирали убитых методично, это Клинге знал из сводок.

Лицо было спокойное и от этого особенно молодое.

— Причина смерти? — спросил Клинге ровно.

Фельдшер, немолодой, со следами бессонницы, какие здесь носили все, заглянул в свою бумагу, потом в лицо Клинге, потом снова в бумагу — и выбрал бумагу:

— Множественные пулевые ранения спины и груди. Не менее семи попаданий, калибр стрелкового оружия, дистанция короткая. Смерть наступила быстро.

— Что ещё?

— Ранение левого плеча и ключицы, — фельдшер помедлил, — характер иной. Множественные компактные поражающие элементы, входные отверстия кучные, выстрел произведён в упор, спереди. По состоянию тканей — это ранение первое по времени. С ним он ещё… — фельдшер поискал слово и нашёл самое честное: — действовал.

Дробь. В упор. Спереди. Первым выстрелом.

Клинге стоял над племянником жены и чувствовал, как внутри, в том отделе, который шестнадцать лет исправно задавал следующий вопрос — всегда, всем, по любому докладу, — этот следующий вопрос поднимается сам, готовый, знакомый по форме, как патрон по калибру: кто в этом городе стреляет дробью в упор — и почему этот кто-то оказывается везде, где…

Клинге отогнал мысль и посмотрел на спокойное молодое лицо, на плечо под плащ-палаткой, на пустые места, где полагалось быть ремню, подсумкам и сапогам сорок восьмого размера, — и отделу, задающему вопросы, было приказано молчать. Не словами. Просто в эту минуту в классе с заколоченными окнами стоял не гауптман, у которого через четыре дня заводы. В эту минуту там стоял человек, которому в июле писали: присмотри за мальчиком, Эрих, он же совсем телёнок.

— Где его нашли? — спросил он только.

— У выхода из дома, господин гауптман. В самых дверях. — Фельдшер сверился. — Докладывали, что лежал в проёме. Выносить было…

— Достаточно.

В дверях. Он пытался выйти. Метр девяносто с лишним пытался пройти в русский дверной проём, и Клинге знал ширину этих проёмов по обмерам своих же штурмовых групп, и знал, что сам сказал этому мальчику три недели назад, слово в слово, в собственном блиндаже, в который тот входил боком.

Крупные солдаты хороши на фотографиях.

Хоронили в четырнадцать ноль-ноль, быстро, потому что в четырнадцать тридцать у команды погребения стояли следующие. Ряд был длинный, свежий, кресты стояли берёзовые, одинаковые, как всё в этой войне, и на кресте Хорста писарь вывел чёрным по белому: «Uffz. Horst Klinge. 1921–1942». Пастор прочёл, что положено, глядя поверх голов, — он читал это четвёртый раз за день. Клинге стоял с непокрытой головой, и ветер с