Обухов. Сталинград - Павел Смолин

— Ложись!

Я упал за стену. Рядом звякнуло ведро. Пули ударили в сарай и ушли дальше.

Когда я поднял голову, Гаврилов ещё стоял в щели. Потом лопата выпала у него из рук. Он медленно сел на дно.

Я спрыгнул к нему. Тюрин оказался рядом почти сразу. Мы уложили Гаврилова на спину. Он не дышал.

Под лопаткой на гимнастёрке темнело маленькое пятно. Я прижал ладонь, но было уже не за чем.

Тюрин коснулся его шеи и убрал руку.

Пулемёт больше не стрелял.

Суки.

Утром щель углубили. Тюрин работал малой лопатой Гаврилова и никому её не отдавал. Стенки не осыпались. Гаврилова завернули в плащ-палатку и положили туда, где он сам выбрал землю. Грачёв записал место и фамилию. Ниже — про трубу под железной дорогой: Гаврилов нашёл её по грунту. Больше говорить не стали.

Вечером Синицын принёс Грачёву книгу. Толстую, в твёрдом переплёте: «Горное дело. Учебник для техникумов».

— В квартире нашёл. Тут про грунты. И про крепи. Ты у него записывал, вот я и подумал…

Дальше он не договорил.

Грачёв принял книгу двумя руками и положил на колени.

Ужинали в подвале. Кабаков разлил кипяток. Митька сидел у котелка и ни разу не заговорил. У дальней стены лежала дощечка, которую Гаврилов подкладывал под себя. Место рядом оставили свободным.

Грачёв открыл учебник у коптилки. Прочёл несколько строк, закрыл и долго держал ладонь на обложке.

Глава 17

Три дня после Гаврилова мы стояли тихо: закреплялись, менялись на постах, наблюдали. Немцы через квартал занимались тем же. Между нами лежали два двора, забор и улица, и вся война на нашем участке свелась к дежурным очередям по вечерам — не по нам, по площадям, и цену таким шальным очередям мы теперь знали.

В отделении было тихо. Митька четвёртый день разговаривал вполголоса, Кабаков не рассказал ни одной байки, и котелки по вечерам стучали громче людей. Я это видел и не трогал. Такое не лечится командой «отставить».

Дуров сидел на наблюдательном посту, на чердаке углового дома, свои законные четыре часа — и после смены не пошёл спать, а пришёл ко мне. Для Дурова это было событие масштаба землетрясения.

— Ходят, — доложил он.

— Кто и куда?

— Трое. Каждое утро. — Он подумал и потратил ещё три слова: — Без четверти восемь.

Я поднялся с ним на чердак. В бинокль двор за немецкой линией читался хорошо: два дома, сарай, поленница — и в дальнем углу, у забора, будка. Дворовый сортир, каких при каждом доме тут стояло по штуке, только этот был не как все. Этот был обшит свежей доской, дверь сидела на новых петлях, щели пробиты паклей, а на двери, на высоте глаз, темнело выпиленное сердечко.

Я где-то уже видел этот почерк.

Без четверти восемь во двор вышли трое. Впереди — плотный, в возрасте, с той особой хозяйской осанкой, с какой ходят люди, для которых предстоящее дело — не нужда, а ритуал. Фельдфебель: погоны в бинокль читались. За ним — двое рядовых с карабинами, скучные, как конвой при министре.

Фельдфебель вошёл в будку и закрыл за собой дверь. Основательно закрыл, по-хозяйски.

Дальше произошло то, что Дуров, надо полагать, и хотел мне показать. Двое конвойных постояли у будки секунд тридцать — и начали отступать. Не пошли, а именно отступили, пятясь, как от миномётного обстрела: сначала к поленнице, потом за поленницу, потом один перебрался аж к сараю, к самому дальнему углу двора, и там оба закурили, повернувшись к охраняемому объекту спиной.

— Ветер, — уронил Дуров и показал подбородком направление.

Ветер шёл от будки на поленницу. Всё стало на свои места.

Мы просидели на чердаке до конца процедуры. Заняла она двадцать пять минут — я засекал, — и по завершении фельдфебель вышел во двор с лицом полководца, выигравшего кампанию, что-то бросил конвою, и вся троица удалилась в дом. Конвойные держались с подветренной.

— Каждое утро? — спросил я.

— Четвёртый день, — сказал Дуров. — Без четверти восемь. Минута в минуту.

Орднунг, однако.

Внизу я собрал совет. Совет получился представительный: пока я спускался с чердака, Митька успел оповестить отделение, что «Дуров чего-то нашёл, а Витёк смотрел и ржал», и к подвалу подтянулись все свободные от постов.

— Значит, так, — сказал я. — За линией, во втором дворе, каждое утро без четверти восемь наблюдается противник. Фельдфебель при двух конвойных. Фельдфебель занимает оборудованную огневую позицию и удерживает её двадцать пять минут. Конвой отходит на безопасное удаление.

— Какое ещё удаление? — не понял Пашка-маленький.

— Подветренное, — сказал Дуров.

Секунды три стояла тишина. Потом до Митьки дошло первым.

— Это чего… — он давился. — Это они его… от сортира охраняют⁈ Издаля⁈

— Служба такая, — сказал я. — Не всем везёт.

И тут отделение прорвало.

Ржали все. Ржали так, как не ржали с кургана: Митька сполз по стенке, Кабаков ухал, держась за косяк, Пашка-маленький повизгивал, Синицын вытирал глаза рукавом, и даже Тюрин издал три отдельных звука, что для него приравнивалось истерике. Четыре дня молчания выходили из отделения этим ржачем, и я не останавливал, пока сами не выдохлись.

— Погодьте, — Кабаков отдышался первым. — Это выходит что? Это выходит, тот самый? Который у водокачки сортир оборудовал? С сердечком который?

— Сердечко на двери есть, — подтвердил я. — Доска свежая, пакля в щелях, петли новые. Строено с любовью и знанием дела. Почерк тот.

— Так их же часть на юге стояла!

— Стояла. Теперь тут стоит. К заводам, видать, всех подтянули — и мастеров жанра в том числе.

— Это судьба, — убеждённо заявил Кабаков. — Это, Витёк, не немец. Это судьба ходит за нами с сердечком на двери.

Сутки перед делом объект держали под непрерывным наблюдением, и на вахту эту образовалась очередь. Записались все. Пришлось составить график, и график этот Грачёв, не моргнув глазом, озаглавил «Журнал наблюдения за объектом №1».

Наблюдали серьёзно. Митька отстоял свои два часа с биноклем, не отрываясь, и по смене доложил — по всей форме, как учили, с той только разницей, что докладывал он события, которых военная наука пока не знала:

— В четырнадцать десять к объекту выдвигался ефрейтор. Один, без охранения. Постоял у двери. Внутрь не пошёл. Ушёл за