Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

что голова болит, когда она заметила стакан вместо чашки. И Глафира — болтливая, добродушная Глафира — передала Анне. Потому что в этом доме всё передаётся всем, и каждое слово хозяина — это камень, брошенный в воду, и круги расходятся до самых краёв.

— Пройдёт, — сказал я.

Анна кивнула. Николай доел кашу. Я допил квас. Ужин закончился.

Я встал из-за стола, пожелал им — «доброй ночи», и это, кажется, тоже было неправильно, потому что Николай посмотрел удивлённо: видимо, Стрешнев не желал доброй ночи, а просто уходил. Ещё один пункт в списке. Ладно. Поздно.

Поднялся к себе. Кабинет. Закрыл дверь. Сел. Выдохнул.

И тут — через стену, тонкую, дощатую, через которую в этом доме слышно всё, — я услышал, как Анна плачет.

Тихо, сдавленно, в подушку — так плачут люди, которые не хотят, чтобы их слышали, и не знают, что стены в купеческих домах девятнадцатого века — это не стены, а декорация. Она плакала, и я не знал почему. От странности отца? От страха? От того, что человек, сидевший с ней за ужином, — не тот, кого она знала всю жизнь? Или от чего-то другого, давнего, не связанного со мной, — от одиночества, от мёртвой матери, от жизни в этом городе, в этом доме, в этом веке, где девятнадцатилетняя умная девушка заперта между кухней и приходским училищем?

Я не знал. И не мог спросить. И не мог помочь. Я мог только сидеть за стеной и слушать — и чувствовать себя вором, который залез в чужую жизнь и сломал в ней что-то, чего не умеет починить.

Плач затих. Стало тихо. За окном стемнело — мартовский вечер, короткий, без фонарей (масляный фонарь на углу не горел — фонарщик, видимо, забыл или поленился). Где-то залаяла собака. Где-то скрипнула калитка.

Я сидел в темнеющем кабинете и думал о том, что в Петербурге прямо сейчас — траур, и суматоха, и гвардия оцепляет Зимний, и новый император, которого ещё вчера звали цесаревичем, стоит у постели умирающего отца. А здесь — тишина, и собачий лай, и плач девятнадцатилетней девушки через стену.

И я — между двумя мирами. Не принадлежа ни одному.

Первый день в чужой жизни закончился. Я был жив. Я не был разоблачён. Я узнал, что Стрешнев — вор, должник и отец внебрачного ребёнка. Я узнал, что в городе нет водопровода, колодцы отравлены, а пожарная каланча вот-вот рухнет. Я узнал, что моего сына зовут Николай, ему скоро шестнадцать, он не ест грибы, и у него весёлые карие глаза. Я узнал, что мою дочь зовут Аннушка, ей девятнадцать, она замечает всё, и она плачет по ночам.

И ещё я узнал — вот это, пожалуй, было самым важным, — что управлять городом в девятнадцатом веке и управлять семьёй в девятнадцатом веке — это два совершенно разных навыка, и второй у меня отсутствует.

Я зажёг свечу. Достал дневник. Начал перечитывать — с самого начала, слово за словом, выписывая имена и даты на отдельный лист.

До утра было далеко. А работы — много.

Глава 3

Второй день начался лучше первого — в том смысле, что я не кричал.

Проснулся рано — около семи, по внутренним часам, — и несколько секунд лежал с закрытыми глазами, надеясь, что откроюих и увижу свой потолок, натяжной, матовый, с пятном от протечки в углу, которую Серёга-сантехник обещал заделать ещё в сентябре. Открыл. Лепнина. Завитушки. Отколотая гирлянда.

Ладно. Не сон. Работаем.

Тело слушалось уже заметно лучше — или я к нему привыкал. Сел, спустил ноги на пол — дощатый, холодный, покрытый плетёным ковриком. Правое колено стрельнуло по привычке, но терпимо. Встал. Потянулся — плечи хрустнули, спина отозвалась тупой болью между лопатками. Сорок два года, плотное телосложение, запущенное здоровье. Но мышцы — рабочие, руки — сильные. Двигатель не на ходу, но ещё не в утиль.

Одевание прошло быстрее. Прохор помогал — молча, привычно, — но я заметил: он наблюдает. Вчера я не мог застегнуть запонки. Сегодня — смог, с третьей попытки, и Прохор это тоже заметил. В его глазах мелькнуло что-то вроде облегчения: хозяин выздоравливает от своего «дурного сна». Хорошо. Пусть так и думает.

Завтрак — постный, как вчера: каша, хлеб, квас. Глафира подала чай — и на этот раз я сам, без подсказки, взял чашку и блюдечко. Глафира расплылась в улыбке. Прохор в дверях — одобрительный кивок, едва заметный. Мелочь, а два очка в копилку.

После завтрака я заперся в кабинете и взялся за перо.

Попытка номер два. Обмакнул в чернила — осторожнее, чем вчера, — примерился, поставил перо на бумагу. Повёл. Линия вышла кривая, но без клякс — уже прогресс. Написал букву «П» — крупную, корявую, похожую на пьяного солдата. Потом «а» — и перо зацепило бумагу, и получилась дырка. Потом «в» — терпимо. «е» — почти. «л» — катастрофа.

Почерк Стрешнева — я видел его в дневнике — был мелкий, аккуратный, с характерными завитками на буквах «д» и «у» и с небольшим наклоном вправо. Мой почерк — то есть то, что получалось у меня гусиным пером, — был крупный, неуклюжий и наклонялся влево, потому что в двадцать первом веке я писал левонаклонно и переучивать руку на ходу — всё равно что переучивать язык.

Исписал три листа. Результат — ужасный. Но чуть менее ужасный, чем вчера. Тренироваться нужно каждый день — тайно, по вечерам, когда никто не видит. Пока же — избегать любых ситуаций, в которых мне нужно писать на людях. Подписи — минимум. Записки — не отправлять. Если Сычёв попросит что-то подписать — сказать, что рука болит.

Очередной пункт в списке проблем, который к этому утру занимал уже мысленных полторы страницы.

Я убрал исписанные листы в потайной ящик — к остальным скелетам Стрешнева — и сел у окна с дневником. За окном шёл мокрый снег. Соборная улица была серая и пустая.

Около полудня в дверь постучали.

Не Прохор — стук был чужой, громкий, казённый. Прохор открыл — я слышал из кабинета голоса в прихожей, — и через минуту вошёл с подносом. На подносе лежал конверт — жёлтый, плотный, с гербовой печатью.

— Телеграмма, Павел Андреевич. Нарочный из почтово-телеграфной конторы принёс-с.

Я взял конверт. Вскрыл. Внутри — телеграфный бланк, отпечатанный на аппарате и вклеенный на бумагу, и на нём —