"Фантастика 2026-50". Компиляция. Книги 1-22 - Юлия Александровна Зонис

на голове встали дыбом. Затем медленно развел руки и поднял одну из них над покойником. Как марионетка на ниточках, мертвец поднялся по приказу колдуна и начал говорить. Голос у него был совершенно замогильный, но, возможно, оттого, что выстрелом Гельмут повредил себе связки. Тем не менее, понять его было можно. Мертвец рассказал все о наших исследованиях: о дневнике принца, о том, как нам удалось добыть меч, о догадке Отто и об оказавшем нам помощь францисканском епископе. Он назвал все имена, описал, как найти наши лаборатории в Берлине, и где точно находится меч. После этого аббат снова хлопнул в ладоши над головой, мертвец упал и больше не двигался.

Когда колдун обернулся к Карлу и Гельмуту, выражение лица у него было хмурым. Приблизившись к моим друзьям, убийца сказал, что, как это ни огорчительно, он не может позволить людям, причастным тайне, разгуливать по миру. Однако, добавил колдун, у вас есть выбор. К сожалению, он не может стереть человеческую память, не повредив при этом мозг. Таким образом, выбор, который он предоставил Фрицу и Карлу, был между смертью и безумием. Карл, и так едва живой от потери крови, ответил, что предпочитает быть психом, нежели покойником. Аббат немедленно начертил на лбу Карла очередную руну своим клинком, и тот, забыв о ране и о боли, принялся улыбаться и пускать слюни. Поглядев на это, Фриц заявил, что желал бы умереть. Колдун сказал, что подобный выбор — право Фридриха. Фридрих поднялся с пола, и убийца одним движением сабли распорол ему горло. Тут видения оборвались, и Фридрих, еще раз поглядев на меня тревожно и печально, повторил, чтобы я немедленно бежал из Берлина и увез с собой меч. После этих слов сияние померкло, унося с собой моего друга.

Представляю выражение Вашего лица, когда Вы прочтете эти строки. Вы, наверное, решили, что мой рак добрался до мозга и я просто‑напросто брежу. Но мне‑то было каково, в пустой лаборатории, в поздний час, абсолютно уверенному, что увиденное мной — правда, и так оно все и произошло? Выйдя из своего транса, я взял из стола Отто ключ от сейфа, вытащил меч (я с трудом мог удержать его в обеих руках, а ведь с детства занимался атлетикой), обернул его в какие‑то тряпки и поспешил на трамвае домой. Там я собрал небольшой чемоданчик, взял все имеющиеся у меня деньги (оставив лишь то, что я должен был за месяц квартирной хозяйке) и с первым же утренним поездом покинул Берлин. Да, я бежал, бежал так далеко, как только мог, подкупая военных и чиновников. Я бежал в Бразилию и два года, до окончания войны и дальше, провел в небольшой деревеньке в самом сердце амазонского леса, на берегу реки Хапура, где лишь владелец лавки с грехом пополам мог связать два слова по‑английски. О родном языке я мог и не вспоминать. Я выучил португальский.

Дальнейшее опишу кратко. В конце 1946‑го года моя жизнь отшельника настолько мне осточертела, что я решился связаться кое с кем из моих бывших берлинских друзей по Университету (конечно, о том, чтобы заводить переписку с кем‑то из наших, не могло быть и речи). Один из них сообщил мне, что, ко всеобщему изумлению, в 44‑м году из города исчез не только я, но и Отто, и многие другие из сотрудников нашего отдела. По слухам, их арестовало гестапо. Я был в полном недоумении и уже размышлял о том, а не покинуть ли мне мое убежище и не разобраться ли во всей этой истории подробней, когда однажды утром у моего дома объявилось каноэ, а в каноэ оказался Отто собственной персоной. Он был почти неузнаваем: отпустил бороду и очень похудел. Казалось, ему не тридцать семь лет, а все шестьдесят. Он пробыл у меня всего один вечер. Не пожелал рассказать, как меня отыскал. Он вообще говорил мало, лишь упомянул — в ответ на мой страстный и испуганный рассказ о берлинских событиях — что в ту же ночь дух Фридриха явился и ему и велел бежать из города, забрав с собой дневники принца. Никаких видений в этом случае, правда, бедняга Фриц явить не успел: видимо, дух его не мог задержаться в нашем плане бытия достаточно долго и устремился в иные области. Так что мой рассказ Отто воспринял довольно скептически и в колдуна не поверил. По его словам, сон (Отто счел видение сном) его обеспокоил, и он поутру первым делом отправился в хранилище, чтобы проверить, в порядке ли Тирфинг. Обнаружив исчезновение меча, он поднял на ноги всех сотрудников, и тут‑то и выяснилось, что меня нет в городе. Отдел и до этого держался на волоске, а когда гестапо пронюхало о моем бегстве с мечом, все разработки прикрыли, а Отто и многих других арестовали. Отто умолял, чтобы ему позволили хотя бы узнать о судьбе отправившейся в монастырь группы, но все впустую. Восемь месяцев он провел в концлагере. Его пытали, подвергали унижениям, но больше всего его мучило то, что он подвел под топор своих подчиненных. В общем, с его точки зрения я сыграл в этой истории очень неприглядную роль. Я пытался его разубедить, уверить, что, не похить я меч из хранилища, за ним бы наверняка явился колдун, но оправдания мои чем дальше, тем больше отдавали глупостью и суеверием. Впрочем, он меня не упрекал. Отто всегда был благороден и никого, кроме себя, в происшедшем не винил. Когда союзники освободили его из концлагеря, он все же попытался установить, что случилось с Фрицем и остальными. По его сведениям, они попали в горах в партизанскую засаду и погибли, даже не добравшись до монастыря. Я не стал возражать, потому что никаких доказательств истории с аббатом‑колдуном у меня, конечно, не нашлось. В конце нашей беседы Отто попросил меня отдать ему меч, чтобы он смог довершить начатое, и чтобы семь лет работы вкупе с жизнями многих достойных людей не пропали втуне.

Я не уверен до конца, что им двигало: прежнее ли научное любопытство и стремление узнать истину, или вполне прозаическая, хотя и гораздо более безумная надежда с помощью меча продлить свою угасающую жизнь. Отто умирал от рака. Когда я попытался отговорить его от возвращения в проклятый монастырь, он поднял рубашку и, взяв мою руку в свою худую ладонь, предложил мне пощупать опухоль у него в боку. И сказал, что не боится уже ни бога, ни черта, ни