Пасынки - Елена Валериевна Горелик

— А примет ли знать наследника альвийской крови? — Раннэиль задала прямой и нелёгкий вопрос, понимая, что сейчас прямота — её союзник.

— Не знаю, — честно ответила Лиза. — Могут и сплотиться против него.

— То-то же. Личные дела государя — это всегда политика.

— Могут и сплотиться, — повторила Лиза. — Да только ты плохо батюшку знаешь. Он всех в дугу согнёт. Согнул же, когда матери моей её низким происхождением пеняли. А ты — принцесса.

— Мне моими ушами пенять станут, — Раннэиль «отзеркалила» невесёлую усмешку Лизы. — Ну, да бог с ними со всеми. Может, и не будет ничего. Может, поговорим, и… разойдёмся, каждый в свою сторону. Пока не поздно.

…Лиза давно ушла — командовать дворней, чтобы готовили комнаты ей и сёстрам — а княжна Таннарил, по-прежнему делая вид, будто читает священную книгу, Она даже не подслушивала, о чём так долго говорил государь со своим приближённым. Раннэиль думала о том, с чего именно начать разговор, который наверняка будет иметь значительные последствия, чем бы он ни завершился. Здесь мелочей не бывает. Важно всё — не только слова, но и голос, выражение лица, глаз, жесты рук, либо отсутствие жестов. Она хорошо знала, что делать и как говорить с альвами. С людьми получалось хуже, но княжна всё-таки пыталась их понять.

Меншиков вышел из комнаты мрачным, как туча. Крайне нелюбезно зыркнув на кабинет-секретаря и альвийскую княжну, что-то процедил сквозь зубы и буквально вылетел в коридор. Из-под двери вспугнутой стайкой мышей брызнули дожидавшиеся аудиенции придворные рангом помельче… Что это с ним? Не вышло, как он хотел? Ну, ну, это только начало. Княжна с каменно-непроницаемым лицом неспешно поднялась, заложила книгу платочком и, оставив её на столике, чинно проследовала в комнату под жёстким взглядом Макарова. Ничего. Подождёт и секретарь, подождут и царедворцы.

Она ненадолго их задержит.

* * *

Этот человек был ещё более мрачен, чем выскочивший, словно облитый из ведра кот, Меншиков. И оттого, как прояснилось его лицо, Раннэиль поняла, что разговор царя с приближённым не имел к ней никакого отношения. Это хорошо. Видимо, Меншиков не хочет ссориться с её братом. Во всяком случае, сейчас. Сделав в уме соответствующую пометку, княжна привычно присела на краешек постели.

— Так и не поели, — грустно улыбнулась она. — Хотите, разогрею?

— Со всеми этими делами есть перехотелось, — проговорил государь. — Не спеши, Аннушка… Ведь ты слышала всё.

— Не всё, ваше величество, — с улыбкой призналась княжна. — Только то, о чём вы с Лизой говорили.

— Алексашка с тем же делом явился. Уговаривал не позориться на всю Европу. А хуже не будет. Хуже уже некуда, — странно, но император, известный своей гневливостью, говорил это со спокойствием смирившегося человека.

Когда Раннэиль хотела понять мысли собеседника, заглядывала ему в глаза. И сейчас поступила так же. Но эта привычка сыграла с ней злую шутку: она узнала этот взгляд. Узнала — и испугалась.

Точно так же он смотрел на неё в тот страшный час, когда его жизнь висела на волоске, и неясно было, дотянет ли до утра. То сжигаемый болезненным жаром, то плававший в собственном поту и слабый, как новорожденный младенец, он не сводил с неё полубезумных глаз. А затем, когда жар ушёл, его губы шевельнулись. Княжна, склонившись, разобрала его хриплый шёпот. Всего несколько слов по-немецки.

«Сколько народу вокруг, а тебя одну вижу».

Тогда она, сама изрядно измучившись, не придала этому большого значения. Даже вспомнила потом не сразу. Но уж когда вспомнила…

Сейчас в его взгляде не было болезненного безумия. Но всё прочее — осталось. Это признание, вырвавшееся с самого порога смерти, до сих пор стояло комом в горле у обоих, вынуждая молчать. Но, видно, действительно пришла пора заговорить о неизбежном.

— Матушка твоя меня, почитай, с того света вернула, — он сам решил начать этот разговор. — Видно, на то божья воля была. А боженька таких подарков зря не делает. Сколько бы ни отмерил, понимаю: всё не просто так дадено, а взаймы. Значит, ему что-то от меня надобно.

— Вы знаете, что? — княжна понизила голос почти до шёпота: такой поворот был для неё неожиданным.

— Догадываюсь. И много чего ещё не доделано, и…оставить некому. Анне с Карлом, что ли? Или Лизаньке, что по балам порхает ещё? Наташка — малолетка. Про Петрушку молчу. Мал да глуп, надорвётся. Племянницы? Катька[2], та смогла бы, потянула бы воз сей. Да, как на грех, уродилась в матушку, царицу Прасковью. Стерва была редкая, покойница, прости, господи, жизни никому не давала. Сёстры же Катькины мало на что годны… Кому всё отдать?

— Вы мечтаете о сыне, ваше величество, — княжна подавил тяжёлый вздох.

— Кто тебе сказал?

— Все говорят. Я это вижу. Оттого вы и торопитесь с разводом.

— Всегда знал, принцесса, что при тебе лишнего лучше не болтать, — усмешка государя была одновременно и грустной, и жёсткой. — И без того догадаешься, не дура… А спросить меня ни о чём не хочешь?

— Может, и хотела бы, но кто я, чтобы спрашивать о таком своего государя?

— Не лукавь, Анна, — лицо императора нервно дёрнулось. — Ты ведь поняла уже, к чему я веду.

— Не думаю, что у вашего величества есть на примете какая-нибудь немецкая принцесса, — сейчас Раннэиль не стала сдерживать тяжёлый вздох. — Но я не верю, что вами движет только государственный интерес.

— Не только. Мне нужна ты.

Они оба были взрослыми, не питающими иллюзий и не стремящимися говорить модными аллегориями. Всё просто и ясно.

— Я готова разделить с тобой жизнь, — едва слышно проговорила она по-немецки, на том языке, который знала лучше. — До самого конца, когда бы он ни наступил. Но нашему сыну никогда не простят этого, — она легонько коснулась собственного уха. — Альвы исполнены гордыни и в большинстве презирают людей. Здешняя знать ненамного лучше.

— Я ещё немного пожить собрался, — этот человек ответил по-русски. — Кому повелю, тому и кланяться станут. А ты? Согласна разделить жизнь со старым, дважды разведённым и больным…человеком, — он выделил последнее слово. — Нешто нужен тебе такой? — добавил он с наигранным весельем.

«Да. Нужен. И дважды разведённый, и больной, и