Убийца Богов - Алимран Абдинов

* * *

Элара спала в стороне от костра — на самом дальнем валуне, свернувшись клубком, как кошка. На ней лежала чья-то куртка — кажется, моя; я не помнил, чтобы я её снимал, но никогда не помнил, когда снимаю куртку для Элары. Это происходило само, как дыхание.

Я подошёл и присел рядом. Её кошачьи зрачки прорезались сквозь смежённые веки — она не открывала глаз, но смотрела. Эларины глаза работали даже во сне.

— Не спишь, — сказал я.

— Сплю, — ответила она.

— Это противоречие.

— Я наполовину сплю. Другая половина смотрит.

— И что видит?

— Свет, — она наконец приоткрыла один глаз, зелёный, узкий. — От тебя.

— От меня?

— У тебя горящая звезда.

В инвентаре, лежала Искра. Через ткань она не светилась — для всех остальных она была спрятана в системном пространстве, невидимая. Но Элара видела. Конечно. Она с самого начала видела то, что не видели мы.

— Можно? — спросила она.

— Можно что?

— Посмотреть. На звезду.

Я задумался. Игнара не запрещала. Сказала только — нельзя использовать как оружие. Показать ребёнку — не оружие, не страшно.

— Можно.

Я достал Искру. Она легла на ладонь — крохотный, золотой, спокойный шарик света, не больше лесного ореха. Свет от неё просто лился. Буквально омывал лицо Элары, как тёплая вода омывает камень.

И тогда я увидел Элару — настоящую. Не девочку-сироту с кошачьими зрачками. Не ведьму, выгнанную из деревни. Я увидел тонкую, ясную линию, идущую через её сердце вверх — линию связи с чем-то. С кем-то. С существом, которое стояло где-то очень далеко и ждало, когда девочка проснётся окончательно.

Связь была спящей. Прикрытой. Кто-то очень умный спрятал её под кошачьими зрачками и худыми плечами, как прячут письмо в подкладку рубашки. Письмо ещё не вскрыли. Но оно — было.

— Что это? — тихо спросил я.

— Не знаю, — Элара смотрела на Искру, и в её зелёных глазах отражался золотой свет — ровно, не дрожа. — Я не знаю. Но мне кажется… она меня знает.

Я медленно убрал Искру обратно. Тёплая ниточка под рёбрами, в которую я уже привык — словно небольшое сердце добавили рядом с моим — успокоилась, потускнела до фонового тепла.

— Элара.

— Да?

— Если ты когда-нибудь почувствуешь, что внутри тебя что-то… просыпается. Какое-то новое чувство, которого ты раньше не знала. Что-то, что говорит на твоём языке, но не твоим голосом. Скажи мне. Сразу. Даже если будет казаться, что это пустяк.

Она кивнула. Не испугалась, не удивилась — кивнула спокойно, как ребёнок, которого попросили рассказать сон. Потом снова прикрыла глаз.

— Дункан, — сказала она через несколько секунд.

— Что?

— Спасибо за куртку.

— Пожалуйста.

— Она пахнет, — Элара чуть улыбнулась. — Это, наверно, так твой дом пахнет, я не знаю.

— Наверное, — сказал я.

И сел рядом с ней до утра.

* * *

К рассвету огонь почти погас. Угольки тлели глубоким алым, как будто костёр доживал от привычки. Звёздный Волшебник давно встал — он то ли спал стоя, то ли стоя думал, у него эти два состояния были неразличимы. Камилла дремала, опираясь на свой узел. Рикон храпел так, что валуны вибрировали; Джума спал на спине, скрестив руки на груди, как мёртвый король; Шафак свернулась, прижав к носу ладонь, словно даже во сне не доверяла ему. Заклинатель Змей лежал внутри кольца своей подопечной, и змея медленно поднимала и опускала чешую — дышала за обоих. Вин сидел на дальнем валуне и считал звёзды.

Я не спал. Тёплая Искра в инвентаре не отдавала тревогой — но и не отпускала. Я думал о том, что увидел.

Связь Элары — спящая, прикрытая, ждущая. Кто-то её спрятал. Кто-то её знал. Кто-то — может, тот самый «другой», о котором мы ещё не подумали, потому что были заняты Хранителем Знаний и тремя фигурами без крестиков. Игнара говорила: Искра рассеивает иллюзии, освещает истину. Истина, которую она мне показала, не была случайной. Искра выбирает, что осветить, как старый учитель выбирает, какую страницу открыть ученику.

«Не сейчас, — подумал я, обращаясь к Искре, к чему-то, что было больше Искры. — Не сейчас, но скоро».

Тепло под рёбрами шевельнулось — почти ласково, как кот, который трётся о ладонь, прежде чем уснуть.

Кайрос подошёл бесшумно.

— Думаешь, — сказал он, садясь рядом.

— Думаю.

— О Балгароте?

— Об Эларе.

Он помолчал. Потом — серьёзно, без всякой обычной отстранённой интонации:

— Хорошо. Это правильнее. Балгарот может подождать. Он умеет ждать. А дети — не умеют.

— Ты заметил?

— Я был ребёнком, — сказал Кайрос. — Очень давно. Но был.

Я посмотрел на него. На седину, на простую рубаху, на босые ноги, поджатые к камню. На голос, в котором — впервые за весь вечер — мелькнуло то, что Несломленный обычно прятал: усталость, переходящая в нежность. Странное сочетание. Свойственное только тем, кто очень долго был сильным.

— Кайрос, — сказал я. — У меня просьба.

— Слушаю.

— Когда мы пойдём за Балгаротом — Элару возьмём с собой. Я знаю, что это рискованно. Я знаю, что её место — в безопасности. Но я думаю… я думаю, без неё мы не дойдём.

Он не спросил, почему, а просто кивнул.

— Возьмём, — сказал он. — Я приглядывать буду. У меня большая тень. Под ней помещается ребёнок.

— Спасибо.

— Не за что, — Кайрос посмотрел на угольки. — Спасибо скажешь Балгароту, если он нас не разорвёт пополам.

— Думаешь, разорвёт?

— Думаю, попробует. Но Балгарот существо не злое. Он — просто очень старый и очень одинокий. С такими сложнее, чем со злыми. Со злыми хотя бы понятно, чего хотят. А одинокие… одиноким нужно то, что нельзя положить в руку.

— Что нельзя положить в руку, — повторил я.

— Историю, — сказал Кайрос. — Ты слышал, что говорил старик.

— Слышал.

— Думай.

— Думаю.

— Думай лучше.

Он встал. Подобрал молот — тот самый, бывший столб у Врат Заката, — и пошёл к ручью умыться. Будто это было самое обычное утро в его жизни. И, наверное, для Кайроса это и было — самым обычным утром. Все они у него