Двадцать два несчастья – 9 - Данияр Саматович Сугралинов

В первом ряду женщина, прижимавшая ладонь ко рту, медленно ее опустила.

Лейла снова повернулась ко мне, в ее глазах стояли слезы.

— Сергей, — сказала она и замолчала. — Ты…

Второй раз за эту сцену у нее вырвалось это ты, на сей раз она не успела его проглотить, и вся студия услышала. Лейла залилась краской так, что это было видно, кажется, из последнего ряда, зажмурилась, выдохнула и посмотрела на меня снизу вверх.

— Вы. Простите, Сергей Николаевич. Конечно вы. Да, я сейчас на телевидении, знаю.

Голицын за своим столом впервые за эфир улыбнулся по-настоящему, уголками глаз, и быстро спрятал улыбку.

А Лейла повернула голову к камере и резюмировала:

— Я выросла в богатой семье. Очень богатой. Так уж получилось. У меня всегда все было. Люди всегда делали то, что я хочу. Кто-то скажет, что я избалованная, и будет прав. У меня куча поклонников и обожателей… — Она подняла голову и с вызовом посмотрела в зал. Камера показала ее лицо крупным планом, и все увидели, что в ее глазах непролитые слезы. — Но в самый нужный момент, когда мне оставалось жить буквально минуты, никто не пришел на помощь. Люди боялись брать на себя ответственность, и только Сергей Николаевич не испугался. Так что я жива, потому что он не отказался помочь, как остальные. И потом не сдался. И это все, что вам нужно знать о Сергее Николаевиче Епиходове.

Первым встал мужчина в первом ряду. Он не захлопал, просто поднялся молча и стоял. Потом поднялась женщина рядом с ним, потом кто-то в третьем ряду и кто-то в пятом — аплодисменты начались не сразу, сперва отдельными хлопками, а потом уже плотным ровным звуком, покрывшим весь зал, и нараставшим, нараставшим.

Скоро уже все зрители стояли и громко хлопали, Алевтина плакала и не вытирала слез, а мужчина рядом с ней хлопал и смотрел прямо на меня, и во взгляде у него было только уважительное признание. Беглое сканирование модулем показало, что эти аплодисменты не срежиссированы. Они были искренним проявлением чувств зрителей. Думаю, такой яркий финал редакторов программы устроит более чем.

Я стоял и не знал, куда деть руки. В горле что-то предательски сжалось, и я коротко удивился этому, потому что ничего же такого не происходило, просто девочка в сером платье сказала перед камерой то, что вполне можно было сказать в самом начале программы. Но тогда никакого шоу бы не получилось.

Аплодисменты не стихали, и Лейла, отпустив мою руку, тоже хлопала, и губы у нее подрагивали, но она немного неловко улыбалась. Я коротко кивнул ей с признательностью, потому что слов не было, да и не требовалось.

Голицын подождал, пока зал успокоится и сядет. Это заняло время, потому что люди садились неохотно, переглядывались, и кто-то в задних рядах продолжал хлопать, когда остальные уже замолчали. Наконец все угомонились, и повисла теплая тишина.

— Сергей Николаевич, — сказал Голицын. — Вы говорили, что у вас бизнес, а еще мы слышали, что вы не планируете надолго задерживаться в моркинской больнице. Скажите, вы собираетесь возвращаться в хирургию?

— Да, — сказал я.

— Зачем вам это? Мизерная зарплата, бессонные дежурства, огромные стресс и напряжение…

Я помолчал, прежде чем ответить:

— Потому что умею.

Голицын кивнул и посмотрел в камеру, а потом снова на меня.

— Вы сейчас счастливы?

Вопрос был дурацкий, из тех, которые задают на ток-шоу, чтобы выжать красивый финал. Я видел это по его глазам, по тому, как он чуть наклонил голову и ждал ответа.

— Нет, — покачал головой я, сломав им красивое завершение. Думал остановиться на этом, но Голицын ждал продолжения, зал не шевелился, и я вдруг понял, что это не мое дело, а их. Они сидят здесь не из-за меня, а из-за чего-то своего, и вопрос этот тоже не ко мне, он к ним. — Понимаете, счастья по расписанию не бывает. У каждого есть часы, когда он живет очень хорошо, и часы, когда живет, как получается. Если сложить — это и будет жизнь. Я сейчас в той ее части, где у меня очень много работы, причем не только с пациентами. За годы после потери Наташи я угробил свое тело и сейчас много работаю над его восстановлением. Я поступил в аспирантуру и там тоже немало работы. Переехал на новое место, и его обустройство… В общем, идея понятна. Кто-то скажет, что это не счастье, что это нормально. Кто-то поспорит, потому что для многих в работе и есть счастье, особенно если это призвание. И если у кого-то сейчас нет счастья, это не потому, что он что-то не так сделал. Это потому, что жизнь такая. Но я поспорю и с теми, и с другими. Конкретно сейчас я не очень счастлив, потому что вы и ваши гости обливали меня грязью, а я знал, что это увидят мои родители, а в их возрасте лучше не волноваться. Но в то же время, даже во время съемок, были моменты счастья — когда я услышал голоса друзей и близких, когда увидел Лейлу, здоровую и радостную, когда понял, что и среди гостей студии… — я благодарно посмотрел и с признательностью кивнул Дарье Ротт, — у меня есть толковая поддержка. Видите? Счастливые моменты чередуются с обычными и грустными, и это нормально. Вот это и есть жизнь.

Я замолчал. Кажется, я впервые за эфир сказал что-то длиннее одного предложения без того, чтобы кто-то меня перебил.

— Лучше и не скажешь, — прошептала Таисия и улыбнулась.

Голицын улыбнулся и повернулся к камере.

— Это была программа «Люди говорят»! Спасибо, что были с нами!

Красный огонек на камере мигнул и погас, и аплодисменты, настоящие, без администратора и без хлопушки, еще какое-то время держались в студии, а потом зажегся верхний свет, и все закончилось.

Свет в студии погас не сразу: сначала потухли софиты над гостевыми столами, потом боковые прожекторы, и только потом уже кто-то убрал верхний ряд. Помощница в гарнитуре подошла ко мне, привычным движением отцепила петличку с лацкана и ушла, не сказав ни слова, потому что для нее меня здесь уже не было. Собственно, так оно и было. Зрители поднимались с