Там леший бродит - Игорь Николаевич Конычев

со своим любопытством и приходи, — пробурчал Богуш. Тема была ему явно неприятна. Но, недовольно поглядев на меня и поняв, что я просто так не отстану, водяной всё же решил поделиться наболевшим. — Хорошим он был мужиком, что тут сказать? Дружбу мы водили давнюю. Знали друг друга, сколько себя помню. Но в последнее время он смурной какой-то стал, а потом и вовсе пропал. И всё тут. Ни слова мне не сказал, гад такой. Просто сгинул без следа.

Мы помолчали. Я обдумывал услышанное, а Богуш придавался ностальгии.

— Как думаешь, он вернется? — с надеждой спросил водяной.

Я лишь плечами пожал.

— Эх, — снова вздохнул Богуш, — коли бы не нужда родню навестить, поплыл бы на болота.

— Зачем?

Водяной посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Как это зачем? — возмутился он. — Пить бражку и кручиниться!

— Дело нужное, — согласился я и задал второй интересующий меня вопрос:

— А что о Чёрном лесе знаешь?

— Ты чего сегодня такой пытливый-то? — недовольно забулькал Богуш. — Солнце встать не успело, а ты уже с расспросами пристаешь и даже хреновухой меня не угостил!

— Я ей тебя наперед наугощал, так что отвечай.

Прежде чем выложить всё, что знает, Богуш снова поплавал и понырял, видимо в надежде, что я передумаю или просто уйду. Но этого не случилось. Тогда водяной опять подплыл к берегу, кое-как забрался на дерево и принялся нервно колотить по нему рыбьим хвостом, который не стал менять на ноги.

— Да нечего тут отвечать, — тихо произнес он, не мигая глядя в мутную воду. — Гиблое место и всё тут. Всяк, кто там окажется, назад уже не воротится. Его даже птицы за версту облетают. Все ручьи и родники, что своё начало в Чёрном лесу берут, вязкие, будто старая кровь, и воняют так же. Никто в них не живет. Рыба дохнет сразу, а лягушки да жабы успевают разве что лапками дернуть, — Богуш изобразил руками конвульсивные движения.

— А мог Белояр туда пойти?

Прежде чем ответить, водяной вздохнул особенно тяжело.

— Мог. Но зачем? Никому, кто жить хочет, делать там нечего. — Он вдруг схватил меня за локоть и встопорщил свою зеленоватую бороду. — Яр! Ты не вздумай туда соваться! — выпучил рыбьи глаза водяной. — Сгинешь! Сгинешь, говорю тебе!

И во взгляде, и в голосе моего знакомца читался суеверный страх. Впервые за время нашего общения я видел Богуша настолько напуганным. Он продолжал теребить мою руку и повторять, как заговорённый:

— Сгинешь. Не ходи!

— Да я не то, чтобы горю желанием туда идти, — признался я, вспомнив первое знакомство с Чёрным лесом, когда меня чуть не растерзала стая страшных птиц. — Но нужда может заставить.

— Какая такая нужда? — Богуш проследил мой устремленный к Забаве взгляд и фыркнул. — Эта что ли? Да мало ли девок в округе? Пускай эта красой и статью вышла, ну и что с того? Среди моих дочек тоже красавицы имеются. А хочешь, из Хитая девок позову? Они там все гибкие, что тростинки, чернявые и темноглазые. Что? Не хочешь из Хитая? Так у меня родня всюдову! Откуда надоть?

Я покачал головой.

— Не в этом дело, Богуш.

— А в чём тогда? — тут же переспросил тот.

— Есть у меня мысль, что скверна связана с Чёрным лесом, а он разрастается. Рано или поздно, но всех нас это коснется.

— Так пусть поздно! — хвост водяного ударил по воде, поднимая россыпь брызг. — Мир большой. Где-нибудь да схоронимся.

— Это мой лес. Я отсюда никуда не уйду.

— Новый тебе вырастим! — не сдавался Богуш. Он был столь же упрям, сколь и я, так что этот разговор мог продолжаться целую вечность. Ну или до тех пор, пока скверна не заберет всё вокруг и говорить будет не о чем, да и некому.

Тем не менее, я выложил самый главный аргумент, который знал из практики:

— Чем раньше начать лечить болезнь, тем лучше. Запущенные случаи почти всегда смертельны.

— Это ты запущенный, — буркнул Богуш понимая, что проигрывает спор, но не желая этого признавать. Сделав голос писклявым и квакающим, он повторил мои слова. — Чем раньше начать лечить болезнь, тем лучше. Запущенные случаи почти всегда смертельны. — Водяной нырнул в воду, обдав меня с ног до головы, потом вынырнул и показал зеленый язык. — Тьфу на тебя! Грамотей. Вот помрёшь — не говори потом, что тебя не предупреждали!

Я стер воду с лица.

— Скорее всего, тогда и не скажу.

— Так и будет. Помяни моё слово! — Фыркнув на прощание, Богуш скрылся под водой.

Я задумчиво посмотрел, на расходящиеся по речной глади круги и пробормотал:

— Вот и поговорили.

Ловить тут, кроме рыбы, стало нечего, так что я соскочил с дерева и неспешно побрел вдоль берега туда, где резвились в воде русалки. Пирожок к этому времени уже успел помыться, вновь изваляться в какой-то грязи, и теперь снова отмокал в прохладной воде. Отмывающая его Забава суровым голосом отчитывала пса:

— Вот чего ты извозился, как поросёнок? Это свинья грязи везде найдёт, а ты — собака. Вот придешь таким в дом, тебя Кузьмич веником поколотит!

Пирожок недоверчиво покосился на девушку, но та стояла на своём.

— Да, ты даром что Пирожок, сам можешь кого угодно съесть. Знаю. Но с домовым тебе не сладить, так что давай отмываться.

К царевне подплыли две русалки, и в шесть рук дело пошло куда быстрее. Пёс уже спокойно реагировал на речных дев, а тем было только в радость заняться чем-то новым. Тут я их понимал — сидеть под водой и сутками слушать ворчание Богуша не каждый сдюжит. А сейчас он еще и не в духе. Благодаря мне, конечно, но, справедливости ради, такое могло случиться и само собой.

— Отмылись? — спросил я, подходя к кромке воды.

— Да, — отозвалась Забава, и Пирожок поддержал ее слова громким «гав».

— А ты сам скупнуться не желаешь, а леший? — игриво поинтересовалась одна из русалок, лукаво подмигивая мне. Звали фигуристую рыжую красавицу Улита, и прежде она часто заглядывала ко мне в гости на травяной отвар. Да и не она одна.

Забава вопросительно уставилась на меня, а я покачал головой.

— Вода сегодня холодная.