Начало пути - Игорь Алмазов

— За своё жалованье, — повторил Новицкий. — Известь. Полтора пуда.

— Так точно.

— И кто вас надоумил?

— В книгах читано, ваше благородие. Что от гнилых испарений на кораблях родится горячка, а известь дух перебивает.

Он смотрел на меня и молчал. По его лицу я видел ясно, что он мне не поверил.

Заподозрил он не враньё, и я это сознавал. Он прекрасно понял одну простую вещь. Человек не тратит своё жалованье на полтора пуда извести оттого, что где-то что-то прочёл про испарения.

— Мойте, — сказал он наконец. — Вреда не вижу. Только чтоб больным дышать было чем.

— Слушаюсь.

— Это что за тетрадь?

— Журнал наблюдения за конопатчиком Федотовым. У него зимний кашель, оставлен с отметкой, наблюдение еженедельное. Тут записано, как дышит, как кашляет, сколько раз на неделе брало и после чего.

Новицкий взял тетрадь и стал читать. Читал долго, страницу за страницей, а я стоял и разглядывал переборку.

— Кто велел вести?

— Никто, ваше благородие.

— Сами завели?

— Сам.

Он закрыл тетрадь и положил её на место, именно туда, откуда взял.

— Одевайтесь, — сказал он. — Пойдёмте, я вам покажу человека.

Больной лежал в кубрике, на нижней палубе, и я его знал.

Матрос второй статьи Чекрыгин. Он был из тех, кого прислали с последней партией добора. Парень здоровый, крепкий, двадцати восьми лет. Я его свидетельствовал сам десять дней назад и записал годным.

Теперь он лежал на боку, подтянув колени, и лицо у него было серое.

— Вторые сутки, — сказал Новицкий, останавливаясь у койки. — Живот. Ну-с, Вершинин, извольте.

Вот оно.

Аттестация, и настоящая. Тетради и разговоры про известь были присказкой, а сказка вот она, на койке. Он привёл меня сюда и отступил в сторону, и теперь будет смотреть, чего я стою.

Я и не подумал обижаться. На его месте я поступил бы точно так же.

Присел на корточки и начал.

— Как звать?

— Павел, вашбродь, — прошептал матрос. — Чекрыгин.

— Где болит, Павел?

Он повёл ладонью по всему животу.

— Тут вот. Везде.

— А сперва где болело? Когда началось?

Чекрыгин подумал.

— Дык вот тут, — он ткнул себе под ложечку. — Сперва тут ныло, к вечеру туда пошло. — Ладонь съехала вправо и вниз.

Вот теперь мне сделалось очень интересно.

— Рвало?

— Ввечеру рвало разок.

— Ел нынче?

— Не могу, вашбродь. И глядеть не могу.

— Ходил по нужде?

— Не хожу вторые сутки. И ветры не идут.

Я положил ладонь ему на лоб. Тепловат. Не жар, но тепловат, и это уже кое-что.

Дальше пошло то, ради чего всё и затевалось.

Я велел ему лечь на спину, вытянуть ноги и стал щупать живот. Начал с левой стороны, подальше от беды, тёплой ладонью, плашмя, глубоко и медленно. Слева мягко. Сверху мягко. И только когда я дошёл до правой подвздошной области, под моей рукой мышцы взяли и напряглись сами, а Чекрыгин дёрнулся.

— Ай!

— Тихо. Ещё разок.

Я нажал, отпустил резко, и он вскрикнул громче, чем когда я нажимал.

— Больнее, когда давлю или когда отпускаю?

— Как отпустите, вашбродь. Как ножом.

Всё.

Дальше я мог не щупать вовсе, потому что картина сложилась целиком и никаких сомнений не оставляла.

Аппендицит. Боль началась под ложечкой и через несколько часов сползла вправо и вниз. Рвота один раз в начале. Аппетита нет вовсе. Живот напряжён местно, а не весь. И та самая боль при отпускании, которую в моё время знал всякий фельдшер, но здесь её должны были описать лишь лет через девяносто от нынешнего года.

В моё время я бы этого человека через час взял на стол, через сорок минут избавил бы от аппендицита, а на четвёртые сутки отпустил бы домой.

Здесь у меня не было ничего: ни наркоза, ни зажимов, ни подходящего шва, чтобы надёжно закрыть культю, ни ниток. И самое главное — не было права резать живот. В этом веке вскрытие брюшной полости — верная смерть, и всякий, кто на это пойдёт, будет прав только в одном случае из десяти.

Я поднялся.

— Ну-с? — сказал Новицкий.

— Дозвольте сперва вас послушать, ваше благородие. Вы его видели вчера, я нынче.

Он чуть склонил голову. Кажется, ответ ему понравился.

— Извольте. Засорение кишок либо заворот. Живот вздут, ветры не идут, вторые сутки нет стула. Полагаю очистить кишечник. Каломель внутрь, а после клистир, и коли пойдёт, к утру ему полегчает.

Слушал я его и не мог придраться. По здешней науке и по здешним книгам он рассуждал безупречно.

И это убило бы Чекрыгина за сутки.

Потому что при таком животе слабительное гонит содержимое кишки, давление на воспалённое место растёт, и в итоге кишка может разорваться, а её содержимое — вылиться в брюшную полость. Я такие исходы видел в прошлой жизни у тех, кого до меня успели «прочистить» дома. Их привозили уже никакими.

Значит, спорить надо. Только диагноза я назвать не могу, стало быть, спорить придётся тем, что видно руками.

— Ваше благородие, дозвольте не согласиться.

Новицкий не переменился в лице.

— Дозволяю. Только с основанием.

— Извольте. Первое: при завороте и при засорении живот болит весь и вздут весь. А у него боль пришла отсюда. — Я показал под ложечкой. — И за полдня сползла вот сюда, вправо и вниз. Так засорение не ходит.

— Дальше.

— Второе: живот. Извольте сами положить руку слева. Мягко. А теперь справа внизу.

Он сел на край койки и стал щупать сам.

Щупал он долго и правильно, тёплой рукой, плашмя. Я стоял и молчал, потому что тут всякое слово было бы лишним.

Когда он дошёл до правой подвздошной, рука Чекрыгина сама пошла отталкиваться.

— Гм, — сказал Новицкий.

— И вот ещё что. Нажмите и отпустите резко.

Он нажал и отпустил, и матрос закричал.

Штаб-лекарь выпрямился и посмотрел на меня.

— Отпускать больнее, чем давить, — сказал он.

— Так точно.

— Я про такое слыхал.

Он поднялся и отошёл от койки, я пошёл за ним.

— Хорошо, Вершинин. Положим, у него не засорение, а воспаление в самом кишечнике, местное, вот в этом углу. Такое бывает, я видал два раза, и оба раза кончилось скверно. Что вы предлагаете?

Ну вот. Теперь самое трудное.

— Ничего не предлагаю, ваше благородие.

— То есть как?

— Так, что всякое лечение тут повредит, — я говорил медленно, потому что тщательно подбирал слова. — Слабительного не давать ни в коем случае, оно содержимое кишки гонит, и затем рвётся то, что воспалено. Клистира не ставить по той же причине. Ничего внутрь не давать вовсе: ни пищи, ни питья