Начало пути - Игорь Алмазов

На палубе я налетел на Ермакова.

Он тащил из люка бухту линя и тащил её левой рукой, прижимая к боку. Правая висела вдоль тела.

— Стой.

Юнга остановился.

— Руку.

— Некогда, вашбродь. Боцман ждёт.

— Покажи руку, я сказал.

Он подал левую.

— Другую.

И вот тут между нами всё стало ясно без единого слова. Он поглядел на меня снизу вверх, коротко и очень взросло, а после у него за спиной кто-то грохнул бухтой троса о настил, и юнга исчез.

Просто исчез. Шагнул за шпиль, оттуда в люк, и всё.

Я постоял, поглядел в пустой квадрат люка и пошёл следом, чувствуя себя при этом очень глупо. Подлекарь четырнадцатого класса гоняется по шлюпу за мальчишкой.

В трюме было темно и полно народу. Грузили провизию, катали бочки, орали друг на друга, и в этой каше можно было спрятать полк, не то что юнгу.

Я нашёл боцмана у крюйт-камеры.

— Герасим Иванович, Ермаков где?

— Ермаков? — боцман поглядел на меня удивлённо. — На берегу Ермаков. Послал за скобяным вместе с Лебедевым.

— Давно?

— Да с четверть часа как отвалили.

Вот так.

Он не соврал. Мальчишка и правда был послан, и правда отвалил. Только послан он был, я думаю, минуту назад, и попросился сам, и Герасим Иванович его отпустил, потому что мальчишка расторопный и просить умеет.

— Как воротится, не составит ли вам труда ко мне его позвать?

— Посмотрим, Вершинин, — сказал боцман, и я понял, что не пошлёт. Не до того ему.

Дальше день у меня разошёлся так, что вспоминать стыдно.

Я поднялся наверх и стал ждать шлюпку. Шлюпка пришла через два часа, и Ермакова в ней не было. Лебедев, здоровый рябой матрос, объяснил мне обстоятельно и с удовольствием, что мальчонку оставили при подводе, потому как скобяное не всё выдали, и он там караулит.

Я сходил на берег сам. Подводы у пакгауза не было.

Я вернулся, поймал его у камбуза около четырёх и потерял снова, потому что меня в ту же минуту позвали к Федотову, у которого зашёлся кашель, и когда я через двадцать минут вышел, у камбуза стояла одна пустая бадья.

К шести я поймал себя на том, что уже который час хожу по шлюпу, высматриваю и понимаю, что это смешно. А потом меня взяла злость на себя.

Потому что я весь день гонялся за мальчишкой вместо того, чтобы сделать единственную правильную вещь. У него под коркой на кисти сидел гной. Я это знал с полудня. И я, вместо того чтобы пойти к Новицкому и сказать одно слово, играл в догонялки, потому что мне, видите ли, не хотелось выдавать его начальству.

Я сидел в лазарете, глядел на свечу и очень отчётливо понимал, чем это кончается. Кончается это тем, что через несколько суток мы уходим, а у меня на борту мальчишка, у которого зараза пошла в кровь, и списывать его будет уже некуда, потому что мы будем в море.

* * *

Записку Евграфу Саввичу я отправил ещё в третьем часу с береговой шлюпкой и написал коротко: буду нынче ввечеру в «Якоре» по нашему делу, к семи.

Впервые за полтора месяца место и час назначал я, а не он.

К семи я отправился в «Якорь».

В кабинет я поднялся первым и сел так, чтобы дверь была передо мной, а свеча сбоку.

Аникеев сел справа, положил на стол свою книжицу и стал ждать с совершенно скучающим видом.

Евграф Саввич вошёл через четверть часа.

— Андрей Ильич! — Он раскинул руки. — Голубчик, вот радость-то. Сами позвали, я даже удивился.

На четырёх ступенях лестницы он дважды брал воздух ртом.

— Садитесь, Евграф Саввич.

— Сяду, сяду, — он опустился и с любопытством поглядел на купца. — А это у нас кто?

— Аникеев Пров Данилович, купец второй гильдии.

— Очень приятно, — Евграф Саввич улыбнулся чересчур добродушно. — Только вот незадача, Андрей Ильич. Дело-то у нас с вами приватное. К чему тут посторонние?

— К тому, что при расчёте нужен свидетель.

— Ах, при расчёте, — он покивал. — Голубчик, да мы с вами по-родственному, без чинов. Отпустите вы Прова Даниловича, чего ему тут сидеть.

Вот он, первый ход. Убрать свидетеля.

— Свидетель останется, — сказал я.

— Ну зачем же так сухо…

— Иначе расчёта не будет.

Евграф Саввич поглядел на меня, и в его светлых глазах впервые за всё знакомство мелькнул интерес.

Аникеев зевнул в кулак и стал разглядывать потолок.

— Ну как угодно, — сказал Евграф Саввич. — Извольте.

Я достал деньги. Накануне поменял серебро и медь на ассигнации у менялы.

— Сто двадцать рублей ассигнациями. Мой долг, выкупленный вами в июне. Извольте пересчитать.

Он не притронулся.

— Голубчик, — сказал он мягко. — Ну кто же так делает? Спрячьте, спрячьте.

— Отчего же?

— Оттого, что деньги эти ничего не решают, — Евграф Саввич сложил ладони на скатерти. — Вы, Андрей Ильич, кажется, вообразили, будто я вас за сто двадцать рублей купил, а теперь вы их отдадите и станете вольным казаком. Так нет же. У меня в конторке лежит не долговая расписка. У меня лежит подписка, а в ней сказано, что вы обязуетесь доставлять уведомления. Про деньги там одна строчка, а про уведомления весь остальной лист.

Он говорил и глядел на меня с искренним сочувствием, как объясняют ребёнку.

— Читал я эту подписку, — сказал я. — И вот что там сказано в конце. Что, буде я не исполню, вы вольны взыскать с меня долг по всей строгости закона.

— Именно так.

— Стало быть, вся сила вашей бумаги в том, что вы можете взыскать долг. Это и есть ваш кнут, других там нет. А ежели долга не станет, то и взыскивать нечего.

Я подвинул к нему деньги.

— Долга не станет через минуту.

Это была штука тонкая, и я сам додумался до неё не сразу. Точнее, подсказал мне капитан Головнин.

Всякая бумага сильна не тем, что в ней написано, а тем, что за ней стоит. Написать можно что угодно. Обязать человека доставлять уведомления нельзя ни по каким законам, такое обязательство ни один суд и слушать не станет. Держалось оно на одном: не станешь доставлять — посажу в яму за долг. Долг настоящий, яма настоящая, и вот на этом всё и стояло.

Убери долг — и остаётся лист бумаги, по которому взыскать нечего.

Более того, в суд он с ней не сунется никогда, потому что там первым делом спросят: а за какие такие уведомления вы, милостивый государь, платили сто двадцать рублей подлекарю с военного шлюпа? И