Начало пути - Игорь Алмазов

Евграф Саввич молчал.

Он глядел на деньги и, я думаю, соображал не хуже меня.

— Складно вы рассудили, — сказал он наконец. — Кто научил?

— Сам.

— Врёте, голубчик, — он улыбнулся. — Ну да ладно.

И тут он выложил свой козырь.

— А ведь тетрадочку-то вы мне уже отдавали, Андрей Ильич. Своей рукой писанную. И не одну.

— Одну.

— Пусть одну, — он подался вперёд, и голос сделался ласковым до приторности. — А теперь представьте. Приходит к Василию Михайловичу человек и говорит: «А известно ли вам, что ваш подлекарь Компании тетрадки носит?» И тетрадочку показывает. Вы там, голубчик, много чего понаписали. Про кают-компанию, про капитана, про провизию.

Он откинулся, довольный.

— И что вы тогда делать станете? С распиской вашей, при свидетеле, отдав долг честь по чести?

Вот теперь стало по-настоящему интересно.

Ответить мне надо было так, чтобы отбить угрозу и при этом ни в коем случае не проговориться, что Головнин всё знает и тетрадь читал. Потому что капитан велел мне сдавать её и дальше, а канал, о котором догадался противник, не стоит ничего.

Значит, отбивать надо не правдой, а его же логикой.

— Хорошо, — сказал я. — Пойдёмте по порядку. Приходит человек к капитану. Кто?

— Найдётся кто.

— Найдётся. И приносит тетрадь, писанную моей рукой. И первое, что у него спросят, это откуда она у него взялась.

Евграф Саввич промолчал.

— А как он объяснит, я не знаю, — я говорил спокойно, потому что спешить тут было некуда. — Тетрадь-то не потерянная. Её я отдал в руки, в трактире, человеку, который дал за неё деньги. Стало быть, чтобы предъявить капитану мою вину, надобно сперва рассказать, кто её у меня требовал и зачем.

Я поглядел на него, понаблюдал за реакцией Евграфа Саввича, а затем добавил:

— И тогда получается вот что. Есть подлекарь, который сдуру писал в тетрадку то, что и на набережной болтают. А есть люди, которые нарочно, за деньги, заводили глаза при капитане, идущем с государевым поручением. Как по-вашему, кем из нас двоих Василий Михайлович займётся прежде?

В кабинете стало тихо.

Аникеев перестал разглядывать потолок и с интересом поглядел на Евграфа Саввича.

— Занятно, — сказал тот. — Занятно, голубчик. Вы за полтора месяца сильно переменились.

— Пришлось.

Он побарабанил пальцами по скатерти, и я видел, что он считает.

И вот тут я сделал то, ради чего, собственно, всё и затевал.

— Евграф Саввич, давайте начистоту. Вы мне не враг, и я вам не враг. Я вам был должен, а теперь не должен. Только это не значит, что мы с вами больше не знакомы.

Он поднял бровь.

— Это как понимать?

— А так, что я к вам заходить не перестану, — я пожал плечами. — Мы уходим на два года. Воротимся, и я, может, снова буду в Кронштадте, и вы тут будете. Люди мы знакомые. Ежели я в дороге увижу что-нибудь любопытное про дела Компании, отчего бы мне вам про это не рассказать? По-приятельски.

— Задаром? — прищурился он.

— Задаром. Денег ваших мне больше не надобно, и бумаг тоже. А поговорить с умным человеком я всегда рад.

Капитан просил, чтобы я продолжал передавать тетради. И, скорее всего, спрашивать с меня их будут в ближайших портах. Именно поэтому и пришлось сохранить эту связь. Если бы не просьба Головнина, я бы сейчас окончательно разорвал отношения с Компанией.

Он смотрел на меня долго.

Тут я, признаться, рисковал. Он мог почуять подвох и упереться. Только я рассчитывал на одну простую вещь, которую усвоил ещё в прошлой жизни. Люди вроде него больше всего на свете верят, что всякого можно купить, а сразу после этого верят, что даром служат из тщеславия.

И он купился.

Не потому, что дурак. А потому, что подлекарь, отдавший долг и всё равно готовый служить, в его картине мира куда надёжнее должника. Должник служит из страха, а страх кончается. Этот, стало быть, служит из уважения к Компании, из желания выслужиться, из чего угодно.

Ему это было лестно.

— Ах, Андрей Ильич, — сказал он почти нежно. — Вот за это я вас и приметил. Умеете вы себя поставить.

— Стало быть, подпишем?

— Подпишем.

Расписку он читал долго и придирчиво, дважды переспросил про «более никаких претензий по сему долгу не имею» и один раз поглядел на Аникеева.

Купец глядел в стену с непроницаемым лицом.

Подписал. Оба списка. Аникеев расписался ниже, крупно и разборчиво, и поставил число.

Один список я сложил вчетверо и убрал за пазуху.

— А бумагу мою не отдам, — вдруг сказал Евграф Саввич, будто прочтя мои мысли.

— Она вам без надобности.

— Без надобности, — согласился он. — А пусть полежит. Мне так спокойнее, голубчик.

И вот на этом мне сделалось не по себе.

Всё вышло по-моему. Долг отдан, расписка при свидетеле, бумага мертва. А он сидел и улыбался, и уступил слишком легко для человека, который потерял свой единственный крючок.

Уже прощаясь, когда он встал и мы пошли к двери, я в последний раз поглядел на него как лекарь.

И то, что увидел, мне не понравилось совсем.

За две недели он сдал заметно. Одышка теперь была не только на лестнице. Лицо желтоватое, веки набрякли. А главное, он стоял, переваливаясь с ноги на ногу, и, когда шагнул, я разглядел, как туго сидят на нём сапоги.

Ноги отекли настолько, что он в свою обувь еле влезал.

Сердце сдаёт быстро. Что-то я и в самом деле начинаю сомневаться, что доживёт он до нашего возвращения.

И вот тут во мне на секунду поднялось нехорошее.

Смолчи, доктор. Он тебя полтора месяца за горло держал.

Но я всё же не смолчал. Не в моих принципах.

— Евграф Саввич.

— Что, голубчик?

— Сядьте на минуту. Я вам скажу как лекарь, а вы делайте что хотите.

Он сел, глядя на меня с интересом.

— У вас сердце больное, — я говорил коротко и по-деловому, потому что жалеть его я не собирался. — Оно не гонит кровь как должно, оттого вода собирается в теле. Ноги ваши отекают, оттого и сапоги жмут. Оттого и одышка, и лестница вам тяжела. Это не старость.

— И что же делать?

— Соль долой. Совсем. Ни солёного, ни копчёного, ни рыбы солёной. Спать с двумя подушками, высоко, а не плашмя, иначе ночью станет душить. Ноги на ночь класть повыше. Пешком ходить помалу, но всякий день. И вина не пейте вовсе, хоть вы его и так не пьёте, я заметил.

— Заметили, — тихо сказал он.

— Заметил в первый же вечер. И то, что