Начало пути - Игорь Алмазов

— Никому не сказывал?

— Никому, — сказал Ермаков. — Вы первый.

Он помолчал.

— Вашбродь, а вы… — Голос у него всё-таки дрогнул. — Вы доложите?

Вот он, вопрос.

И врать я ему не собирался.

— Не знаю, — сказал я.

Он закрыл глаза.

— Погоди. Я тебе объясню, чтоб ты понимал, а не гадал. — Я поставил свечу ближе. — Ты на военном корабле под чужим именем. Ежели я об этом смолчу, то я не просто добрый человек, я укрыватель, и мне за это по закону тоже кое-что полагается. Мне надо это обдумать, а не ляпнуть тебе сгоряча.

— Понимаю, — сказал он глухо.

— И вот ещё что. Помимо всего этого есть рука. Я не знаю, годен ли ты будешь через четыре дня. Может статься, что решать придётся не мне.

Он кивнул.

— Одевайся.

Он потянулся за рубахой, и вот тут я его остановил снова.

— Погоди-ка. Руку подними ещё раз. Ту, здоровую.

Он поднял. Я смотрел, как идёт лопатка.

— Теперь до уха достань. Через голову.

Он попробовал и не достал. Локоть у него остановился на полпути, и всё плечо пошло вверх целиком, вместе с лопаткой.

— Тянет?

— Ага, — сказал он с удивлением. — Слева тянет. Оно завсегда так.

— Не завсегда. Оно у тебя с той поры так.

Я объяснил ему просто, как смог.

Кожа, когда заживает большими рубцами, стягивается и делается короче, чем была. И ежели рубец лёг поперёк того места, где тело сгибается, он мешает движению. Мешает не мышца и не кость. Мешает вот эта самая стянутая кожа, которая срослась накрепко и не пускает.

— И что же теперь?

— А теперь слушай. Вот в этом самом месте, — я тронул стянутый узел под лопаткой, — я могу кое-что сделать. Не сразу и не быстро. Мазать салом с воском на ночь каждый день. Разминать пальцами, я покажу как. И тянуть руку понемногу, всякий раз чуть дальше, чем нынче. Через полгода будешь доставать до уха. Через год забудешь, что тянуло.

Ермаков смотрел на меня и молчал.

— Чего? — спросил я.

— Дык… — Он моргнул. — Меня же никто отродясь не лечил, вашбродь. Меня драли, а после я сам отлёживался. Матрёна маслом мазала, и всё.

— Теперь будут лечить.

Он вдруг отвернулся и стал очень старательно продевать голову в рубаху.

М-да, ну и ситуация… Честное слово, лучше бы и в самом деле оказался женщиной, как я думал изначально! Проблем с таким юнгой, боюсь, может быть ещё больше.

* * *

Обратно я шёл пешком через всю гавань и шлюпку взял последнюю.

Думать я начал сразу, потому что тянуть тут было нельзя.

Первое. Ежели я доложу.

Тогда мальчишку снимут с корабля в тот же час, дело пойдёт в суд, а после его вернут владельцу, потому что по закону иначе никак. И этот вспыльчивый барин, у которого для порки держится особый человек, получит назад дворового, который украл деньги и подделал бумаги.

Убивать он его не станет, разумеется. Он просто велит выпороть, Фрол опять досчитает до сорока, и на этот раз мальчишка до людской не доползёт.

Второе. Ежели смолчу.

Тогда я два года хожу с чужой тайной. И, что хуже, не я один. Всякий, кто узнает, окажется в том же положении. А узнать могут в любом порту, где сверяют команду по спискам, и от меня это не зависит вовсе.

И третье, и вот оно самое неприятное.

Рука.

Через четыре дня мы уходим. Ежели зараза пойдёт дальше, юнгу придётся списывать, и списывать по-настоящему, потому что негодного я в море не потащу ни за какие тайны. И тогда всё решится само собой, и решится худшим образом. Он сойдёт на берег, а через месяц кто-нибудь справится о мещанском сыне Ермакове.

Стало быть, начинать надо с руки, а решать после.

К этой мысли я и пришёл, покуда шлюпка стучала о борт.

Сперва вылечить. После решать.

* * *

Наутро я пошёл к лекарю Новицкому и доложил.

Не всё, разумеется. Но и врать ему было нельзя, я это усвоил в первый же день.

— Антон Григорьевич, дозвольте доложить о больном.

— Докладывайте.

— Юнга Ермаков. Нагноение на тыле правой кисти, вскрыл вчера ввечеру, вышло обильно. По предплечью красные полосы до локтя. Железы в подмышечной впадине взялись, две, с горошину, подвижные, между собой не спаяны. Жар был вчера, нынче поменьше. Лечу сам, докладываю по форме.

Новицкий выслушал внимательно.

— Вчера ввечеру, — повторил он. — Это где же?

— На берегу, ваше благородие. Я там, в каморке при кузнечной артели, больных принимал. Он туда и пришёл.

— А в лазарет отчего не пришёл?

— Стеснительный, — сказал я.

Он поглядел на меня.

— Стеснительный, — сказал он.

— Так точно.

— Хорошо. — Он поднялся и стал закатывать рукава. — Ведите, посмотрю.

Вот этого я и боялся.

Тут надо понимать, что человек он не подозрительный и не придирчивый. Он просто смотрит всё сам, всегда, и в этом весь Новицкий. Ему не пришло бы в голову поверить мне на слово, как не пришло бы в голову поверить на слово самому себе.

— Ваше благородие, дозвольте я его сам приведу. Он на палубе при боцмане.

— Ведите.

Ермакова я нашёл у грот-люка. Отвёл в сторону и сказал коротко:

— Штаб-лекарь будет смотреть руку. Слушай меня внимательно. Рукав я тебе закатаю сам, до плеча. Рубаху не снимай ни при каких обстоятельствах. Говорить буду я. Понял?

Он побледнел, но кивнул.

Смотрел Новицкий обстоятельно.

Он размотал повязку, оглядел рану, понюхал, надавил по краям и остался доволен тем, что вышло. Провёл пальцем вдоль полос, сравнил с левой рукой. Потом велел поднять руку и полез в подмышку.

Юнга закаменел.

— Тихо, тихо, — сказал Новицкий. — Больно, нет?

— Терплю, ваше благородие.

Штаб-лекарь щупал долго.

— Подвижные, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. — И правда две. Ну, стало быть, держат.

Он выпрямился и вытер руки.

— Рубаху с него снимите. Хочу поглядеть, нет ли ещё где.

И вот тут мне надо было сработать чисто, потому что второй такой минуты не будет.

Соврать нельзя. Отказать нельзя. Заслонить мальчишку собой тем более нельзя.

Значит, оставалось мне одно. Дать ему причину не смотреть, причём такую, которую он примет как врач.

— Ваше благородие, — сказал я. — Дозвольте доложить. Я его вчера осматривал всего, догола, при свече. Ничего иного нет ни на груди, ни на спине, ни в паху. Всё чисто.

Новицкий поглядел на меня.

— Вы смотрели?

— Догола.

Это была чистая правда, я на