Начало пути - Игорь Алмазов

Он молчал секунды три, и за это время я успел прожить довольно много.

— Ладно, — сказал он и опустил рукава. — Верю. Ежели вы смотрели, значит, смотрели.

Ермаков громко выдохнул.

Дальше пошло по делу. Новицкий распорядился так: перевязь, покой руке, промывать раствором дважды, а через сутки доложить ему, стали железы мельче или нет.

— И вот что, Вершинин. Ежели к завтрашнему вечеру железы срастутся между собой либо кожа над ними покраснеет, немедля ко мне. Тогда придётся резать, и резать буду я.

— Слушаюсь.

Юнга ушёл, а мы остались стоять у шкафа.

И Новицкий, не поворачиваясь ко мне, заговорил совершенно ровным голосом:

— Он вас боится меньше, чем меня.

— Так я его вчера лечил, ваше благородие.

— Не оттого. — Штаб-лекарь взял свою тетрадь и раскрыл её. — Впрочем, это дело ваше.

И стал писать.

Я поднялся наверх, и настроение у меня было препаршивое.

Он всё заметил.

Не то чтобы понял, но заметил непременно. И что юнга окаменел, и что рубаху я снимать не дал, и что предупредил его заранее. Ничего он мне не сказал и, я думаю, не скажет ещё долго.

Он просто положит это к прочему.

У меня уже набралось в его тетрадке порядочно. Недостача, восполненная Завалишиным. Известь за своё жалованье. Журнал наблюдений, который никто не велел вести. Больной с животом, про которого я знал наперёд. И вот теперь стеснительный юнга.

Однажды он выложит всё это разом и спросит.

И, честно сказать, я до сих пор не придумал, что стану отвечать.

* * *

К полудню на шлюпе погасили огни.

Пришёл черёд пороха.

Его на военном корабле принимают в последнюю очередь и принимают особо, потому что шутить с ним никто не намерен. Барка с пороховыми бочонками подошла к борту в первом часу, и по всему шлюпу разнеслась команда, от которой корабль весь подобрался.

Огни — погасить до единого. Камбузную печь — залить. Трубок не курить, огнива не высекать под страхом чего угодно.

И «Камчатка» погасла.

Я такого ещё не видал и, признаться, впечатлился.

Днём-то ничего, свет из люков идёт. А вот в трюме и на нижней палубе сделалось черно и тихо, и в этой черноте у нас работали люди. Бочонки принимали в парусиновых чехлах, передавали из рук в руки цепочкой, и цепочка эта тянулась от борта до крюйт-камеры, порохового погреба в самом низу.

Разговаривали вполголоса, и это показалось мне страннее всего. Сто человек работают, а слышно только шарканье и дыхание.

Боцман Евдокимов стоял у люка и командовал шёпотом, и шёпот этот был мне слышен дальше, чем иной крик.

Матросы шли в чулках, и я не сразу сообразил, отчего. Сапоги с подковками при погрузке пороха не носят, потому что подковка о железо даёт искру, а одной искры тут достаточно.

Мне от всего этого была своя забота, и забота невесёлая.

У меня в лазарете лежали двое. Чекрыгин с животом, который третий день выкарабкивался, и Фёдоров с ногой в лубках. И к ним теперь нельзя было прийти со свечой.

Часа четыре я просидел в темноте, щупая пульс на ощупь и разговаривая, чтобы они не пугались.

— Вашбродь, а долго ещё? — шёпотом спросил Фёдоров.

— К вечеру кончат.

— А ежели рванёт?

— Не рванёт. Оттого и в темноте сидим.

— А вы, вашбродь, боитесь?

Я подумал.

— Боюсь, — сказал я честно. — Только пользы от этого никакой, потому мы и сидим смирно.

Фёдоров посопел.

— А я, вашбродь, ноги дождаться не могу, — сказал он вдруг. — Пятую неделю лежу. Мне бы встать до отхода-то. Я бы уж как-нибудь.

— Встанешь.

— Правда?

— Верное слово. Через день сниму лубки и попробуем. Только чтоб без геройства. И так, как я скажу.

Он замолчал, и я понял, что он улыбается в темноте.

Наверху прошли шаги, кто-то остановился у люка, и Литке шёпотом спросил, тут ли подлекарь.

— Тут.

— Андрей Ильич, вы после погрузки не заняты? Тут вот какое дело. Фердинанд прибыл.

* * *

Барон Фердинанд Врангель оказался худым и длинным.

Он стоял у фальшборта в мичманском мундире, который висел на нём свободно, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, которому только что подарили целый мир, а он не знает, куда его девать.

— Врангель, — представил Литке, сияя. — А это Андрей Ильич, подлекарь наш.

Барон повернулся, и я увидел, что ему лет двадцать, не больше.

— Вершинин, — сказал я.

— Очень рад. — Он поглядел на меня внимательно. — Мне Фёдор писал про вас.

— Что же он писал?

— Что вы матросу ногу спасли, которую все резать собрались. — Врангель сказал это совершенно серьёзно. — Я, признаться, хотел бы про это послушать. Мне такое любопытно.

Тут я мысленно себе напомнил, кто он был такой, потому что за этим тощим мичманом стояла история, от которой у меня, когда я её вспомнил, зачесались руки.

Врангель, насколько я помнил, сирота. Родителей лишился мальчишкой, отдан был в Морской корпус, оттуда выпущен и служил на Балтике, как служат сотни таких же.

А потом он услышал, что снаряжается кругосветная экспедиция.

И он сделал такое, за что во флоте кладут под суд. Самовольно оставил свою команду, взял, что было денег, и уехал в Петербург. Явился к Головнину, которого знать не знал, и стал проситься. Не на должность, не на чин. Он просился хоть кем, хоть простым матросом, лишь бы взяли.

За самовольную отлучку его ждало разбирательство и, при худшем повороте, суд.

Головнин его выслушал, поглядел и взял. А с отлучкой как-то уладилось.

Стало быть, вот кто стоял передо мной. Двадцатилетний мальчишка, который поставил на кон всю свою карьеру ради того, чтобы попасть на этот корабль.

И тут я поймал себя на очень нехорошем сходстве.

Один сирота ради моря бросил службу и рисковал судом.

А другой, пятнадцати лет, ради того же самого моря украл гривенники и купил себе документы.

Разницу между ними я видел ровно одну. У барона Врангеля за спиной стояли Морской корпус, дворянство и фамилия, и оттого дело замяли. А у дворового мальчишки Ермакова за спиной не стояло ничего, и оттого дело не замнут.

Вот тебе и весь этот век в двух людях, подумал я.

— Ну, идёмте вниз, — суетился Литке. — Фердинанд, тебе показать надо, где что.

— Погоди, — Врангель потёр шею и поморщился. — Слушай, Фёдор, у меня третий день шея не ворочается. Я в возке трое суток трясся и уснул на боку, а после встать не мог.

Он повернулся ко мне.

— Андрей Ильич, а