Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

Пришлось купить карту города для туристов, найти на ней достопримечательности, и, выбрав ближайшие, дойти до них пешим путём. А потом — в маленький ресторан с незатейливым названием «Ресторан». Журек и бигос, всё очень мило.

Нет, Станислав Лем — большой писатель, у меня сомнений нет. Возможно, входит в тройку лучших, хотя писатели не свиньи, как их сравнивать? Это у свиней есть объективные критерии — вес, например. А писателей я могу оценивать лишь субъективно. Нравится — не нравится.

Так вот Лем — писатель из лучших.

Я-то думал с ним и о медицине поговорить, мы же оба врачи по образованию, думал даже автограф взять, недаром «Кибериаду» с собой вёз. И я ведь не мелкий функционер, я победитель Фишера, чемпион мира, автор опер. Но встретили меня кофием без сдобы и без сахара, и сразу расхотелось брать автограф. Выставили просителем, и выставили из дома. А я-то себя почти благодетелем мнил, какой, думал, щедрый договор привёз.

Девочки знают, как и сколько платили советские издательства пану писателю. Его и «Молодая Гвардия» издавала неоднократно. Так вот, предложенный сегодня гонорар Лему за лист больше обычного. Значительно больше. Учитывая, что в трёх томах листов во множестве, сумма выходила изрядная.

А он с кислой миной обещает подумать. Ага, ага.

Ведь возьмет деньги, наверняка возьмёт, ему же дом строить, ему же дом обставлять, ему же в доме жить. Так к чему эта фанаберия?

Разочаровался в коммунизме? Не нравится Советский Союз? Ну да, уплотнили семейство Лемов в тридцать девятом, было дело. Подселили чекиста, так ведь целых пять комнат оставили доктору Лему, папеньке молодого Станислава. Пять комнат! И не маленьких закутков, а полноразмерных, с высокими потолками и прочими буржуазными штучками.

А потом, в сорок первом, пришли немцы. Гетто, концлагеря, расстрелы, погромы.

И что? И пан писатель охотно публикуется в Германии. Это совсем другое, на германских издателей обиды у пана Лема нет. Что публикуется, я не осуждаю: его книги делают людей лучше (если, конечно, книги на это вообще способны), пусть и немцы припадут к источнику мудрости и гуманизма. Но зачем со мной-то так?

Издание его, безусловно, будет раскуплено влёт, Надежда считает, что даже тираж в триста тысяч разошелся бы без труда. Но мощностей на триста тысяч у нас нет. Сто пятьдесят тысяч — тоже хорошо. Решено, что «Вершины Фантастики» будут подписным изданием. И, если первого августа будет объявлена подписка, по условиям которой подписчики заплатят за первый том четыре рубля пятьдесят копеек (девочки говорили, что хорошая художественная книга не должна стоить дешевле поллитровки водки, и, кажется, убедили и Стельбова, и Суслова), к первому октября на счету издательства окажется более полумиллиона рублей. Из которых и будет выплачен аванс автору. Трехтомник выйдет в течение полутора лет, по полгода на том, и прибыль ожидается приличная. Экономика должна быть прибыльной — этот лозунг продвигает Стельбов, а «Молодая Гвардия» покажет, как лозунги воплощаются в жизнь, оборачиваясь полновесными рублями. Поэтому я сунул гордость во внутренний карман пиджака, и улыбался, вёл беседу с пани Лем.

Но обидно.

Да, он болен, но я с советами лезть не стал. Нет ничего бесполезнее, чем непрошеные врачебные советы, особенно когда они даются людям, тебе не близким.

Брежнев? А Брежнев для меня — и для большинства советских людей — был не чужим. Он воспринимался как родственник, возможно, дальний родственник, в крайнем случае — односельчанин. Но не чужой человек. Над ним подсмеивались, рассказывали анекдоты, но по-свойски, без злобы.

Потом Андропов. Ну, я ведь молодой медик, рвусь спасти всякого, попавшегося на пути. И опять же Андропов хоть уже и не односельчанин, но не чужой. Водителю автобуса же нужно помочь, иначе слетит в кювет, или в столб врежется.

Но теперь я стал сдержаннее. Не навязываюсь. В Польше, уверен, много своих замечательных врачей.

И я пошел на вокзал. К дорогому Карлу Марксу.

Может, покушения были как раз на меня? Я был истинной целью? Потому что лез с медицинскими советами к Брежневу, к Андропову?

Чтобы не лез впредь?

К Стельбову?

Глава 10

«Братство»

16 мая 1979 года, среда

Белые обречены. И фигур у них столько же, сколько у чёрных, и явных слабостей нет. Зато есть изолированная пешка с. Её защищают слон и ладья. Пока защищают. Но через семь ходов коня придется отрядить на защиту короля, и тогда пешка падёт. А вслед за пешкой падёт и белое королевство.

Кнаак это видит, Кнаак сильный гроссмейстер. Видит, но поделать ничего не может: играя белыми, он выбрал солидный, но несколько пассивный дебют, решив отсидеться в обороне. Но нет таких крепостей, которые комсомольцы не могли бы взять, применив знания, ум, честь и совесть.

Кнаак допустил образование изолированной пешки, и расплата надвигалась медленно, но неотвратимо. Мог ли не допустить? Мог, но тогда бы завязались тактические осложнения, и противник выбрал меньшее из зол. Ну, он так посчитал — тогда. Сейчас, возможно, сожалеет о решении, но это шахматы, а в шахматах ходы назад не берут. Такая уж это игра.

Почему он продолжает играть? Потому что в шахматах бывает всякое. Вдруг я не замечу лучшее продолжение? Вдруг перепутаю порядок ходов? Вдруг, наконец, Кнаака осенит, и он найдёт спасение?

Всяко бывает.

Пока гроссмейстер думает, смотрю на демонстрационные доски. Похоже, Смейкал решил не рисковать, играет с болгарином Ивановым на ничью. Кто может, пусть догонит!

Догнать его может разве что румын Чокылтя, но разноцветные слоны в его партии с Адамом Кулиговским делают ничейный исход почти предрешенным. Значит, так тому и быть: Смейкал займет второе место, Чокылтя — третье.

Самолет уходит в девять. Завтра. Остальные разъезжаются по суше. До Восточной Германии и Чехословакии совсем близко, ближе, чем от Чернозёмска до Москвы. До остальных стран чуть подальше, но все выбирают поезд. Кроме Гарсиа, конечно. Ему сначала на поезде в Вену, из Вены в Лиссабон самолетом, а из Лиссабона в Гавану опять самолетом. Такой вот анабасис.

Мне тоже вдруг захотелось на Кубу. «Куба, любовь моя! Остров зари багровой» — распевали мы ещё в октябрятские годы, и тогда Куба представлялась местом, где сбываются мечты. А какие у октябрёнка мечты? Тёплый океан, апельсины и бананы, и сражаться с американскими агрессорами! Стрелять из автоматов! Специальных, детских, маленьких.

Помнится, хотел ещё давно, после матча с Фишером, завернуть в Гавану, сыграть матч или турнир, но не случилось в то время на Кубе