Фантастика 2026-72 - Даниил Сергеевич Калинин

щедрая. И ежели так оно и выйдет — то грех такую не приять. Но есть ещё потребность великая. Со мной войско немалое, со мной люди служилые — и я, как севастократор, обязан их службу оплачивать.

— Ты, царевич, из таковских, значит? — улыбнулся Дёмка. — Тебе палец — а ты и руку цап?

Нарышкин-старший уже надул пузо, дабы заорать, но Пётр остановил его движением руки.

— Я ж тебе всё злато темноводское отдаю. Кто, окромя далёкой Гишпании, такое богатство имал?

— До злата ещё далеко, Большак, — очень по-взрослому вдруг покачал головой царевич. — Много времени сбор злата займёт.

— А сейчас нешто у тебя казны своей нет?

— Нет, ты кто такой, чтобы в дела государевы лезть⁈ — Иван Нарышкин таки успел вклиниться и заорать своим тяжким гласом, даже царевич его не остановить не смог. — Не про тебя та честь! Есть казна, нет казны…

«Похоже, послал венценосный брат Петрушку на восход, в одних портках, — прищурился драконовский атаман. — Либо же казна севастократорова быстро к ручкам боярским прилипла».

Потом ещё подумал и подытожил: «Инда и то, и сё враз случилось».

А старший брат Нарышкин продолжал разоряться, старательно не глядя на Петра (а то вдруг опять заткнёт):

— Ты, Большак, коли не знаешь дел державных, так и не лезь! Или воевода на место едет со своей казной? Нет, дурак, он на воеводстве сидит и с ево кормится!

— Вот от тех пуз откормленных народишко с голодухи загибается! — Ивашка с ужасом понял, что это уже он сам в свару влез. — Так ты знай, боярин: на Руси Черной тако не будет!

— Сколь тебе потребно, севастократор? — дивно, но на сей раз всех оборвал Дёмка Дурнов. — Ежели на общий круг.

Царевич, оттиснутый в ходе ругани на зад, замешкался. Повернулся сперва к немцу.

— Государь-севастократор! — с поклоном встал енерал Гордон. — Во вверенном мне регименте, с учётом хворых и не строевых, ныне наличествует сержантов счётом 45, фюреров и фурьеров — 49, капралов — 73, флейщиков 53, барабанщиков — 10, строевых солдат — 603…

— Патрик! — слегка раздраженно остановил того мальчишка. — Реки, сколько всего?

— Поскольку вдовы и сироты нашего попечения оставлены за Камнем, — не смутясь, продолжил немец. — То годовое жалование моего регимента — 10 852 рубля.

Ивашка уважительно присвистнул. Дорога игрушка — этот Бутырский полк.

— Мартемьян! — поворотился царевич. — Что по моей личной Преображенской сотне?

Молодой боярин с щегольским чубом, ладно торчащим из-под боярской шапки, спешно встал и, не больно раздумывая, пальнул:

— Пять тыщ, Пётр Алексеевич!

«А сотня-то разов в восемь полка меньше… — задумался Злой Дед. — Да и сумма такая… больно округлая. Немец вон, чуть не до копейки счёл, а этот — „пять тыщ“. Крохобор…».

Следующим, к кому обратился Петрушка — боярин Долгоруков. Тот, оказывается, за личный двор севастократора отвечает. За всех, кто царёву брату в рот глядит, словеса лепые речёт и со стола евонного кормится, чтоб бока лоснились.

Владимир Долгоруков назвал 3000 рублей. Покуда тот ещё хмурил свой боярский лоб, Демид уже достал из поясной сумки листки бумажные — порезанные и в книжицу сшитые — и свинцовое писало. Тут же принялся штырьком цифирь выводить, да брови хмурить.

— 18 тысяч и 852 рубля, — подвел он итог. — Это в серебре?

Царевич кивнул. А Дёмка принялся дальше чиркать. Артемий-Ивашка понимал, почему. Монеты российские на Амуре водились. И перечеканенные старые ефимки и новые, что с клеймом. Конечно, ни те, ни другие на рубль не тянули. Ибо в стакопеешном рубле положено быть не менее 10 золотникам серебра (если точнее, 45 граммов — прим. автора). А в ефимке, даже необрезанном, тех золотников примерно 7. Только Дёмка сейчас даже не в ефимки переводил. Совсем мало тех было в Темноводье. Даже меньше, чем никанских лянов. Те, потяжельче ефимков, да не сильно — всего 8 золотников. Хотя, ляны вообще штука ненадежная — вес у их в разных частях Никани разный, и доля серебра такоже разнится.

Да и не выйдет этими лянами рассчитаться. Ведь азияты эти — что богдойцы, что никанцы — страшно над своим серебром трясутся и не любят его на вывоз отдавать. Потому по Амуру больше ходят медные да бронзовые дырявые монетки: муньки чосонские и вэньки никанские. Так что, если по всему Темноводью пройтись, вряд ли, выйдет собрать столько серебряных лянов, чтобы севастократора содержать. Это ж 23 тысячи лянов! Значит, один возможен способ оплаты — золотом. И Дёмка, бубня под нос свои расчёты, то подтверждал.

— Серебро общим весом выходит почти 53 пуда… — он поднял голову и вопросительно покосился на Ивашку. — А почём у нас золото на ярмарке ныне шло?

Злой Дед пожал плечами. Но, конечно, он знал!

— Коли шихта да песком — то одна к двенадцати шла. А ежели отлитое золото — то одна к пятнадцати. Могло и выше.

— По пятнадцати сочтем! — решительно черканул по бумажке Большак. — Выходит… Три с половиной пуда золота.

Черноруссы озадаченно посмотрели друг на друга. Немалые деньжищи. Особливо, когда Хехцирская ярмарка все излишки выбрала.

— Я дам тебе два пуда, Пётр Алексеич, — решился, наконец, Демид. — Того, по твоим же словам, должно хватить более чем на полгода. Ежели у тебя самого есть что-то — то и год протянете. А там уже пора старательская начнётся.

— Яко ты складно всё посчитал, Большак! — царевич, казалось, забыл о деньгах, поедая глазами Дёмкины листочки.

— Это числа, — улыбнулся Демид. — Особые значки такие.

— То я ведаю, — фыркнул Петрушка. — Тиммерман меня цифири обстоятельно обучил. Но то, как ты споро большие величины исчисляешь — мне незнакомо.

— Отец так научил. А я Большаком токмо и делаю, что считаю. И когда отец на Черной реке верховодил — тоже помогал ему счислять.

— Научишь меня? — малолетний царевич всем телом подался вперёд.

— Конечно… — слегка растерялся Демид. — Только что по казне-то?

— Приму два пуда, — отмахнулся, как от неважного севастократор. А потом повернулся к Ивану Нарышкину и сказал совсем другим голосом. — А по остаткам казны я опосля особо всё обговорю. Думаю, сыщется.

Так новый Ряд и подписали.

…В чернорусские земли продвигались медленно. Демид отправил домой с вестями (и тайными наставлениями) два