"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

оставила при себе. Оттого слезно вымолила вернуться домой и законную жену поскорее взять. Давно по нему старостихина Груня сохла. Вон их дом о пятнадцати окнах, железом крытый. И приданого готовы сундуки. Добрая она девка и шить мастерица, а что личико покороблено, так при полных закромах и сытом брюхе оно и не так заметно мужику.

Я кивала, поддакивала, усмехалась про себя и ужасалась своему порыву ехать в Заболотину за каким-то лешим. А потом решила - нет худа без добра, с Егорием познакомилась, кулаги отведала, Варьке Коневой бисера добуду и сама красивый браслетик сплету. Пусть Московскую барыню тепло вспоминает.

Ничего. Дожить бы до завтра и назад через лес в Жуковку. Затягивается моя поездка, а ведь Сергей Петрович в Горностаевке ждет. Лишь бы Тимофей не подвел, а то застряну здесь на неделю. Тоска-а-а...

От грустных раздумий отвлек торопливый шепоток Матрены:

— А вон Копыловский дом. Из двух срубов сложен. В одном семейство живет, во втором склад и торговля. Глянь-ко, опять Сидор Абрамыч франтит - в желтый цвет наличники перекрасил и дверь обновил. Чтоб издалече видать, значит. Чтобы деньга шибче шла.

"Русский купеческий фэн-шуй!" - усмехнулась я про себя.

На крыльце лавочки стоял дородный пожилой мужичина в красной рубахе с крупным черным горохом. Жилетка расстегнута, на блестящей цепочке часы. Наверно, это и есть местный властелин чая и монпасье, вершитель самоварных судеб. Увидел нашу бабью компанию, стащил с головы картуз, принялся обмахиваться, делая вид, что томится жарой.

Такой туз перед кем попадя шапку ломать не станет. Но я тоже не лыком шита, не мешком подпоясана.

Смело ступила на крыльцо, выставила вперед кожаный ридикюль.

— Не вы ли хозяин сего заведения? Желаю здравствовать и процветать! Нам нужны нитки, гарус, стеклярус, ткани и бисер восьми цветов. А еще конфеты, баранки и прочая съестная канитель… Да, за Гореловский самовар по случаю хочу расплатиться.

— Милости прошу! – Сидор Абрамыч протянул руку с картузом к двери, которую с неожиданной ловкостью для своего грузного тела сам же распахнул перед нами.

В торговом помещении было светло от больших застекленных окон с тюлевыми занавесками и почему-то пахло керосином. На стенах развешаны кнуты, ремни, хомуты, веревки всех видов, берестяные короба и туески, еще пара сапог хромовых и целый выводок лаптей.

Прилавок пестрел рулонами тканья, но я с первого взгляда заметила, что в основном это дешевый ситец и миткаль, льна совсем немного в отрезах и тот некрашеный.

На полках у окна громоздилась посуда: деревянные расписные тарелки и ложки - такого добра везде навалом, несколько начищенных самоваров и кастрюль. А на бархатной черной тряпочке да на серебряном подносике возвышался фарфоровый чайник с парой фигуристых чашек. На белоснежном фоне жаром горели алые цветы в орнаменте изумрудных листьев. Ручная роспись, тонкая работа, явно не кустарщина.

— А еще такая посуда имеется? – спрашиваю купца. – Может, у вас целый сервиз?

— Вижу, вас сыромятников фарфор интересует, - прищурился Сидор Абрамыч. – У меня в кладовке еще сливочник хранится и две мелкие кружечки. Что уж успел урвать… Как фабрика обанкрутилась, так остатки на все стороны повезли. Больше всего Зарубину досталось, тот пострел везде поспел. За сто рубликов ему целый воз сервизов наклали, а выручка почитай тыщу станет. Так то ж Зарубин! Ему сам черт не брат.

— Характеристика лестная, - посмеялась я.

Мелькнули в памяти лукавые Зарубинские очи, всколыхнулась душа. Как бы еще увидеться невзначай. Даже настроение поднялось. Третьяковская натура - долго не умеем хандрить, сердце с рождения праздника ждет и верит, что тот не прокатит мимо.

Накупили мы с Варькой всякого швейного барахлишка аж на четыре рубля, впридачу яблочного мармелада, прозрачных леденцов на палочках в форме зверюшек, (правда, зайца от белки я отличала с трудом, видать, местная самоделка), еще свежих баранок к чаю и для Матрены гречневой любимой крупы.

А деду Горелову я набрала сальных свечей и бумаги с чернилами, чтобы мог делать математические расчеты и писать мемуары. Всего канцелярия мне обошлась меньше рубля, а сколько будет счастья человеку.

Уже произвели расчет, стали нам свертки готовить, хозяин в подсобку удалился, пока Матрена с Варькой разглядывали цветные платки, я подошла ближе к посудному шкафу и слышу в соседней комнате шепот:

— Это чья ж такая краля нынче деньгой сорит? (козлиный тенор)

— Васьки Кудряшова миляшиха из города прикатила (приглушенный бас)

— А ну, цыц! Хорош языки трепать! (хозяйский рык)

Дальше на Сидора Абрамыча кашель напал, так и вышел к нам с красным лицом. Бровями рыжими пошевелил, глазками помигал и церемонно простился, приглашая еще забегать в лавку.

Возвращались домой к Матрене уставшие, нагруженные товаром. Навстречу пастух гонит стадо коровье, кнут хлещет, бабы кормилиц рогатеньких шустро разбирают по дворам, приложив ладони к глазам, посматривают на нас - безлошадных, безкоровных. Пыль на дороге, свежие лепёхи накиданы и туча мошкары вьется.

Советуюсь с Матреной, нельзя ли нагреть воды и хотя бы в корыте сполоснуться перед сном.

— Зачем же в корыте? - рассудила та. - Сейчас я про баньку договорюсь. Заодно у Степаниды и сливочек добудем - редьку с квасом вечером забелить.

Зашли к соседке, взяли крынку молока и корчажку холодных сливок из подпола. Густые, как масло. Аж слюнки потекли. Баньку мне обещали через пару часов сварганить.

— Еще и выстыть не успела, водички лишь донести, - хлопотала Степанида - рыхлая, моложавая женщина с острым взглядом. - И спать приходите ко мне, у Матрены-то тесно, одни кросна заняли пол-избы, а я вам в пристроечке чистенько постелю. У нас завсегда проезжие останавливаются, вот и пристроечку новенькую сыновья собрали для гостей. Не угодно ли поглядеть?

Я прошла в уютную комнатку, застеленную домоткаными дорожками, полюбовалась на кровать с белым вязаным подзором, на горку подушек - наволочки яркими маками расшиты по уголкам. Так и тянет потрогать