Фантастика 2026-146 - Николай Скиба

ничего другого. Кормил с рук кусочками мяса, прятал под одеялом по ночам, когда за окном завывал ветер, учил простым командам. Уголёк смотрел на него с такой преданностью, что у мальчика сжималось сердце — тёплое, щемящее чувство, которое он тогда ещё не умел называть любовью, но которое грело лучше любого очага.

Щенок засыпал у него на груди, и Раннер слушал, как бьётся маленькое сердце, быстро-быстро, как крылья птицы. Гладил мягкую шерсть и шептал всякие глупости: что завтра они будут играть во дворе, что он научит Уголька быстро понимать его жесты, что они никогда не расстанутся.

Позже отец увидел их вместе.

Раннер сидел во дворе на охапке соломы, и Уголёк лежал у него на коленях, свернувшись клубком, доверчиво подставляя розовый живот для поглаживания. Мальчик гладил его по чёрной шерсти и что-то тихо напевал — глупую детскую песенку про солнце и облака, которую слышал от кухарки.

Щенок сопел во сне, изредка подёргивая лапой, видя какой-то собачий сон. Раннер улыбался — настоящей улыбкой, не той, которая появится позже. Он не слышал, как отец подошёл сзади. Не видел его лица, когда тот остановился в двух шагах.

Первый резкий удар пришёлся в затылок.

Раннер полетел на землю, солома разлетелась в стороны, Уголёк с визгом отскочил к забору, прижал уши и заскулил от страха. Мальчик попытался встать, не понимая, что происходит — второй удар сбил его обратно.

А потом ещё один удар.

И ещё один.

Отец бил молча, методично, без злости — так бьют, когда учат, а не когда наказывают. Его лицо оставалось спокойным, даже равнодушным.

Раннер пытался прикрыться руками, хрипел от боли, а где-то рядом Уголёк всё ещё скулил, не понимая, почему его мальчик лежит на земле и не встаёт.

— Ты, — сказал отец наконец, когда Раннер лежал в пыли и соломе, свернувшись и прикрывая голову руками, — никогда. Не будешь. Любить. Зверя.

Каждое слово сопровождалось ударом ноги в рёбра. Не слишком сильным — отец знал меру. Достаточно, чтобы было больно, но не настолько, чтобы сломать что-то важное.

— Зверь — это инструмент. Оружие. Средство для победы. Ты понял?

Раннер всхлипнул и кивнул, ощущая во рту привкус крови.

— Не слышу.

— П-понял… — прохрипел он.

Отец наклонился, схватил его за волосы и поднял голову, заставляя смотреть себе в глаза. У отца были холодные серые глаза, как у мёртвой рыбы.

— Если я ещё раз увижу, что ты относишься к питомцу как к другу, — он говорил тихо, почти ласково, и от этого спокойствия по спине Раннера побежали мурашки, — я убью зверя у тебя на глазах. Медленно. А потом сломаю тебе обе руки. Ты понял?

Раннер понял. О, как же он понял.

Уголька забрали на следующий день. Отец продал его кому-то на рынке, даже не сказав куда. Щенок скулил, когда его уводили, и оборачивался, ища глазами Раннера. Мальчик стоял у окна и смотрел, как его единственный друг исчезает за поворотом улицы. Он не плакал — не посмел.

Только лежал потом ночью в кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как что-то внутри него медленно затвердевает, покрываясь коркой, как молоко на морозе.

Это был первый урок. Самый важный.

Но потом уроков было слишком много.

Каждый раз, когда отец замечал, что Раннер слишком долго смотрит на питомца, слишком мягко с ним разговаривает, слишком осторожно касается — следовало наказание. Иногда быстрые, безжалостные побои. С расчётом на то, чтобы оставить синяки там, где их не видно. Иногда что-то хуже — голод или работа в конюшне до изнеможения, например. Парень уже и не помнил всех видов наказаний — слишком уж много их было.

Шрам под ключицей появился, когда Раннеру было девять. Он нашёл во дворе раненую птицу — не питомца, просто дикую птицу со сломанным крылом — и спрятал её в сарае. Две недели выхаживал тайком, приносил воду и крошки хлеба, украденные с кухни. Птица начала поправляться, уже пыталась расправить крыло, и Раннер думал, что скоро она улетит. Он даже придумал ей имя — Перо.

Отец нашёл их в субботу утром. Вошёл в сарай и увидел Раннера, который сидел на корточках перед деревянным ящиком, где лежала птица, и шептал ей что-то успокаивающее.

Раскалённый прут из очага оставил ожог в форме полумесяца, который болел три недели. Раннер помнил запах своей палёной плоти и то, как отец держал его за плечо железной хваткой, не давая дёрнуться.

Птице отец свернул шею у него на глазах — одним коротким движением, даже не глядя на сына. Маленькое тельце дёрнулось и затихло.

— Жалость — это слабость, — сказал он, бросая тушку в угол сарая. — Слабость убивает на арене. Ты хочешь умереть?

Раннер не хотел умереть. Поэтому он научился не чувствовать.

Научился смотреть на зверей как на инструменты. Отдавать команды холодным голосом, без интонации. Научился не замечать, как питомец ищет его взгляда, как тянется носом к руке, как виляет хвостом в надежде на ласку. Научился убивать на арене — чисто, быстро, без сожалений. Зрители любили это, кричали его имя, бросали цветы и монеты.

И научился улыбаться.

Широкая, обаятельная улыбка появилась сама собой — защитный механизм, маска, которая скрывала всё, что творилось внутри.

Отец бил — Раннер улыбался.

Мать смотрела холодными глазами и говорила, что он позорит семью своей мягкотелостью — Раннер улыбался.

Толпа на арене ревела, требуя крови — Раннер улыбался и давал им кровь, щедро, от души.

К шестнадцати годам улыбка приросла к лицу так крепко, что он сам не помнил, как выглядит без неё. В зеркале он видел только её белые зубы, приподнятые уголки губ, глаза, которые смеялись по привычке.

Потом, когда ему было семнадцать, в его жизни появилась Кира. Луч солнца в тёмной комнате.

Дочь торговца зверями с соседней улицы. Тёмные волосы, заплетённые в длинную косу, смешливые карие глаза и привычка говорить то, что думает, не заботясь о последствиях. В ней было что-то живое и непокорное. То, что заставляло обернуться и посмотреть ещё раз. Она была единственным человеком, который смотрел сквозь улыбку Раннера и видел то, что за ней пряталось.

— Ты несчастный, — сказала она ему однажды, когда они сидели на крыше её дома и смотрели на закат. Солнце садилось за городские крыши, окрашивая небо в оттенки красного и золотого. — Улыбаешься без устали, а глаза мёртвые. Мне страшно за тебя.

Раннер хотел рассмеяться, отшутиться, перевести разговор на что-то безопасное — всё, чему научился за годы. Но