Возвращение в Москву - Влад Тарханов

молитвам, ухаживал за больными, не гнушался и тяжёлого физического труда: копал гряды в огородах, обмазывал глиной стены убогих жилищ обитателей миссии, словом, шёл всюду, где нужны были для дела миссии труды его».

(Митрополит Московский Макарий (Невский), прозванный Святителем Алтая )

Макарий изучил алтайский язык и преступил к переводу на него молитв и богослужений. В далеком 1861 году пострижен в монахи, принимал участие в основании Благовещенского Чулышманского монастыря, занимался изданием книг на алтайском языке, в Казани проводил богослужения на татарском языке, вернувшись на Алтай открыл училище по подготовке учителей на семьдесят человек. В восемьдесят третьем стал начальником Алтайской духовной миссии, но даже по переезду в Москву не оставил ее своим попечением, всегда интересовался ее делами.

Во время его руководства миссией и начался его длительный непримиримый конфликт с старообрядцами. Макарий был уверен. что пожар в его доме, уничтоживший не только место жительства архиерея, но и богатую библиотеку и архив миссии стало делом рук старообрядцев. Как говорится, на Алтае волк судья, тигр — прокурор. Сам священник спасся чудом. Именно Макарий стал инициатором создания противостарообрядческого общества Дмитрия Ростовского. Так что в клинч они вошли знатный. Труды Макария были оценены такими людьми, как Константин Победоносцев, императорами Александром III и Николаем II. С 1884 года — епископ Бийский, потом Томский, а в 1913 году стал митрополитом Московским. Убежденный монархист. И именно это привлекло внимание Петра, которому секретарь с самого утра положил эту короткую справку по личному делу московского митрополита.

Пётр ожидал от этого разговора, что старик-митрополит начнет жаловаться на своих хулителей, но оказался совершенно ошарашен началом разговора. Поучив благословение и поцеловав руку митрополита, император после просил благословения и для наследника престола, которого невысокий, сухонький старичок совершенно спокойно благословил, да еще и поцеловал в лоб.

— Дитя любви! Береги его, государь, ибо станет он опорой в делах твоих.

Вот так вот и ошарашил императора, который вообще был настроен на совсем другой разговор.

— Знаю беды твои, царское величество! Стал ты императором по воле судьбы, по делам твоим — зело на пращура, Петра Великого похож стал! Как гляжу на тебя, вот-вот пращур твой мерещится! Злого много прибил, к власти уважение народ при брате твоем державном потерял. Ты же показал, что можешь прижать к ногтю врагов своих, что царская власть сильна духом… Но нет у тебя людей верных рядом с тобой. И об этом печалишься сильно.

— Это правда, батюшка… — выдавил из себя Пётр. — Опереться могу только на тех офицеров, которыми сам командовал, в бой водил.

— Эти да, эти не подведут… А ты сделай так, как твой великий предок делал!

— Как так? — не понял Пётр.

— Поднимай людишек с низов. Толковых-то хватает! Они тебе всем обязаны будут, они твой трон беречь будут, как зеницу ока!

— Да как их узнать? — буркнул Пётр в раздражении, он ведь о таком повороте дел думал, да только не на кого ему опереться стало со второй смертью Брюса.

— А ты дар свой примени! Думаешь, я не знаю. что за кольцо у тебя на пальце? Соломоново его люди кличут. Ты когда с человеком говоришь, перчатку-то сними, ладонью прижмись к кольцу. Достаточно будет. У кого светлый ореол над головою — тот тебе помощник. Ты его не упускай! А у кого черный — тот враг. Только у большинства ничего не будет — это не твои люди, проходи мимо них.

Пётр понял, что проверять это действие на митрополите смысла нет — это ЕГО человек, как бы кто не считал иначе. И место его тут, в центре старообрядческой Москвы, в центре зажравшегося православного священничества, которое превратилось в свору мелких чинуш, а вот такой — миссионер и действительно светоч православия… это уникальный кадр! Такой лебезить не будет и правду-матку будет резать в глаза. Сделать его патриархом? Подумать надо. А Макарий продолжал:

— Константин Петрович Победоносцев мечтал состояние дел в государстве Российском законсервировать, да состояние умов не дать всколотить, ибо от колотнечи до бунта всего один махонький шажок будет. И могло у него сие выйти! Великого ума был человек! И такой же веры! Но для сего нельзя было войну с японцем проигрывать! Да и эту войну мы-то еле-еле тянем. Дай Бог германца одолеть!

И Макарий перекрестился. После чего продолжил:

— Ты, государь, много что сделал! Купцам да промышленникам с банкирами укорот дал, а то они много власти на себя перетянули. Семью свою в лад привел, я имею ввиду Романовых, ибо они тоже слишком много власти стали на себя перетягивать, Николай всё это позволял. Мягок был больно. Ты не таков. И это есть благо. Но осталось самое главное, то, что может все твои начинания уничтожить.

Пётр побледнел. Вот точно, такого разговора он не ожидал. Хотя, все говорили, что Макарий — это тот человек, что будет говорить правду, такой, как она есть, потому и хотели его с кафедры митрополита убрать и поставить туда человека более удобного. Кукиш вам! Наплевать, этот старец в Москве останется! Посмотрим, что сейчас скажет.

— Народ обнищал до крайности, государь. Как и говорил я, можно было бы ничего не менять, если бы не война, да не крайняя нищета народная. Война эту нищету до крайности довела! Людишки-то по деревням мрут, в городах ужо голодают! Царь-голод идёт! Он любой престол порушить может. А потому тебе надо твердою рукою укорот спекулянтам дать. Народу прокормиться чтобы шанс был. Ранее как-то выживали, а теперь никак ужо не могут. А почитай, из каждой семьи крестьянской мужик в армии, а это значит, умеет обращаться с оружием. А что, если он повернет оружие против командиров, потом ведь и до царя дойти может? Страшен бунт в государстве Российском! Вон как крестьяне-то при Пугачеве окаянном царство чуть не порушили. А эти, они уже воевать УМЕЮТ! Может, справимся, но кровью-то умоемся так, что нас даже турка задавит! Про австрияк с германцами и не говорю.

— Так что делать? Сепаратный мир с кайзером? Не дело это. Вся кровь русская на фронтах пролита будет зря!

— Что делать — я тебе не скажу. Я человек божий, мне церковные дела к сердцу ближе, но смотреть на то, как царство твое может в пучину кануть без боли я не могу. Собери самых лучших людей. Думайте. Но не долго!