Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Утром седьмого ничего нового из Петербурга не было.

Восьмого пришла телеграмма от Куропаткина: «Дорогой Николай Иванович тчк Ваше письмо получил тчк говорил с государем тчк государь принял Ваш совет всерьёз тчк выпущена директива командующему войсками не открывать огня без особого моего личного разрешения тчк я надеюсь что это удержит обстановку тчк завтрашний день будет тяжёлый тчк куропаткин».

Я прочёл телеграмму. Положил на стол.

«Без особого моего личного разрешения». Это означало, что государь оставил себе возможность это разрешение дать. Если у него в воскресенье нервы не выдержат, и кто-нибудь к нему придёт с криком «толпа прорвала цепи», он это разрешение даст. И тогда у нас опять выйдет старая страница.

Но был и шанс, что он его не даст. Был шанс, что он в воскресенье уедет в Царское Село (он по моей памяти уехал) и его никто не достанет с этим вопросом. И тогда командующий войсками в Петербурге, не имея на руках письменного разрешения, не откроет огонь.

Это был шанс.

Я лёг на диван в кабинете. Артемий накрыл меня пледом. Я закрыл глаза.

И мне приснилась Татьяна Ивановна.

Она была на той же нашей кухне, в халате, в очках. Сидела за столом. Передо мной стоял стакан с чаем.

— Сергей.

— Таня.

— Завтра тяжёлый день.

— Я знаю.

— Ты сделал, что мог.

— Я знаю.

— Я тебе одно скажу, Сергей. Не все страницы переписываются. Какие-то остаются. У тебя в этой жизни уже несколько переписано. Это очень много для одного старика. Если завтра одну переписать не удастся, ты не виноват.

— Таня. Я хочу её переписать.

— Я знаю. И я хочу. Но ты, Сергей, послушай меня. Если завтра не удастся, это не значит, что ты не сможешь дальше. Ты сможешь дальше. У тебя впереди ещё много страниц.

— Таня.

— Сергей.

Она помолчала. Отпила чая.

— Сергей. Я тебе ещё одно скажу. Тот, кому ты послал деньги, он тебе ответит ещё раз. И ещё много раз. Не оставляй эту переписку. Это очень важно. Это важнее, чем девятое января. Не для одного дня, а для всех следующих лет.

— Я знаю.

— Спокойной ночи, Сергей.

— Спокойной ночи, Таня.

Я открыл глаза. В кабинете горела одна свеча. Кречетов в соседней комнате тихо переворачивал страницу книги.

За окном падал снег.

Девятого января было воскресенье. Я в этот день не выходил из кабинета. Селиванов сидел со мной. Будберг приходил каждые два часа, докладывал, что новых телеграмм из Петербурга нет.

К пяти вечера по хабаровскому времени, что соответствовало одиннадцати утра по петербургскому, пришла первая телеграмма от Куропаткина.

«Гродекову хабаровск тчк сегодня в десять утра шествие начало движение от заречных слобод к зимнему тчк государь в царском селе тчк я в петербурге тчк подробности будут».

В семь вечера хабаровского пришла вторая.

«Гродекову хабаровск тчк в час пополудни толпа подошла к нарвским воротам тчк войска цепью преградили проход тчк толпа давила цепь сорок минут тчк цепь не выстояла толпа прошла тчк офицеры по моей личной директиве огня не открывали тчк дальше толпа продолжила движение по обводному каналу к зимнему тчк зимний пуст государь в царском селе тчк толпа дошла до зимнего к трём часам тчк простояла на площади час тчк делегация из десяти человек принята дежурным флигель-адъютантом тчк петиция взята тчк к пяти часам площадь разошлась тчк жертв нет тчк подробности почтой тчк куропаткин».

Я прочёл телеграмму два раза.

Селиванов смотрел на меня.

— Жертв нет, Андрей Николаевич.

— Жертв нет.

Я долго молчал. Я не знал, что сказать. У меня внутри было что-то, чего я три года не чувствовал. Это было как при отце, в гимназический год, когда мне сообщили, что я выдержал переходные экзамены. То самое детское облегчение, которое бывает один раз в десять лет.

Я подошёл к окну. Открыл его. На улицу пахнуло крепким морозом. Я постоял минуту. Закрыл.

Селиванов спросил тихо:

— Что мы дальше?

— Дальше, Андрей Николаевич, у нас будет петиция, которую возьмут у делегации, и у нас будет ответ государя на эту петицию. От того, какой это будет ответ, зависит всё.

— А ответ будет какой?

— Не знаю. Я в этом не уверен. Государь по своей привычке тянет с ответами на крупные обращения. Может две недели тянуть. Может месяц. Но петиция в его руках, и за это спасибо.

— Спасибо кому?

— Куропаткину, который послушался. Гапону, который, видимо, всё-таки повёл толпу с разумом и не дал ей превратиться в бесчинство. Великому князю Владимиру Александровичу, который, видимо, не настоял на стрельбе. И отчасти мне.

— И отчасти Вам.

— И отчасти мне, Андрей Николаевич. Я этим не горжусь. Это была наша общая работа.

Селиванов помолчал.

— Николай Иванович. Я Вам скажу одно. У меня сегодня вечером странное чувство. Будто я живу в стране, в которой ещё ничего не сломалось.

— Это правильное чувство, Андрей Николаевич. Сегодня в нашей стране одна вещь не сломалась. Их ещё несколько может сломаться в ближайшие месяцы. Но одна сегодня не сломалась.

Мы посидели в молчании. Артемий принёс самовар. Мы выпили чая. Селиванов ушёл.

Я остался один.

Подошёл к столу. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Девятое января тысяча девятьсот пятого. Жертв нет. Кровавого воскресенья не было. Толпа дошла до Зимнего, передала петицию делегацией, разошлась мирно. Куропаткин послушался. Гапон не сломался. Государь не отдал разрешения на огонь. Это работа всех нас. Я благодарен».

Закрыл.

И впервые за весь январь лёг спать, ничего не боясь.

Это был самый длинный день в моей второй жизни. И он закончился хорошо.

Глава 13

С петицией случилось то, чего я ожидал и не ожидал одновременно.

Государь её прочёл. Это я узнал от Куропаткина двенадцатого января. Куропаткин писал, что государь принял его на короткой аудиенции в Царском Селе, поблагодарил за директиву и сказал, что петицию читал лично, что в ней многое его задело, и что он намерен в ближайшие недели «обдумать ответ обстоятельно». «Обдумать обстоятельно» у государя обыкновенно значило отложить на месяц-полтора, а потом издать что-нибудь умеренное.

Я в этот раз решил не ждать.

Я в тот же вечер написал государю длинное письмо. Шесть страниц, как когда-то про Кондратенко. Только теперь я писал