Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Я прочёл телеграмму.

Селиванов рядом со мной молчал.

Я повернулся к нему.

— Андрей Николаевич. Сегодня у меня к Вам встречный вопрос. Вы мне свою тетрадь покажете завтра. Сегодня я Вам покажу свою.

Селиванов посмотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось, но в глазах появилось что-то долгое.

— Спасибо, Николай Иванович.

Я открыл верхний правый ящик. Достал тетрадь. Положил перед ним.

— Андрей Николаевич. Это записи за три года. Они короткие, простые, без всякой литературы. Это мой счёт. С одной стороны написано «уберёг». С другой стороны написано «не уберёг». В первой колонке у меня сегодня вечером прибавится строка: «Ляоян. Линевич. Двенадцать тысяч против двадцати пяти». Во второй колонке, на отдельной странице, у меня записаны те, кого я не уберёг. Среди них есть Алексеев, эскадра двадцать седьмого января, расстрелянный старик в Чжаогоу, мальчик в Михайло-Семёновской. И там же, на отдельной строке, написано имя, которое Вы прочтёте и не поймёте. Я Вам потом объясню.

Селиванов открыл тетрадь. Долго читал. Я смотрел в окно.

За окном было обыкновенное августовское хабаровское небо, тёмное, с большими звёздами. С реки шёл влажный ветер.

Селиванов закрыл тетрадь. Положил её на стол. Поднял глаза.

— Николай Иванович. Имя, которое я не понимаю, это Григорий Распутин?

Я посмотрел на него.

У меня внутри что-то ёкнуло. Я в эту тетрадь Распутина записал ещё в феврале, после того как Гольдман прислал мне записку «больше не приедет». Я её Селиванову не показывал. Но Селиванов её прочёл сейчас. И понял, кто это.

— Андрей Николаевич. Откуда Вы знаете это имя?

Селиванов помолчал.

— Николай Иванович. Я Гольдману с осени позапрошлого года пересылаю Ваши деньги в Петербург. У меня по этой переписке набирается своё. Я обыкновенно в чужие письма не лезу. Но имя «Григорий Ефимович Распутин» у меня в переписке мелькало два раза. Один раз в письме Гольдмана к Вам в декабре. Второй раз в Вашем письме в январе. Я тогда отметил себе, что это какой-то человек, о котором у Вас с Гольдманом частное дело. Сейчас я Ваше имя в тетради прочитал, в разделе «не уберёг». Я сложил.

Я долго смотрел на Селиванова.

Это был тот человек, который у меня вёл шифры и переписку. Я ему доверял абсолютно. Но я ему до сих пор не показывал ту часть моей жизни, в которой я работал по гольдмановской линии. Я полагал, что это лучше держать у себя одному. А оказалось, что Селиванов всё это время это видел, складывал, и держал у себя про себя.

Это меня не испугало. Это меня тронуло.

— Андрей Николаевич. Я Вам сейчас один вопрос задам. Вы на него отвечайте только если хотите.

— Слушаю.

— Что Вы думаете об этом эпизоде?

Селиванов долго молчал.

— Николай Иванович. Я думаю, что Вы поступили правильно. И я думаю, что Вы поступили тяжело. Это два разных суждения, и они оба у меня в голове сейчас стоят рядом.

— Спасибо.

— Я Вам ещё одно скажу. Если у Вас в будущем будут подобные решения, и Вам нужно будет с кем-то их обсудить вне Гольдмана, я готов. Я не знаю, насколько я Вам в этом буду полезен. Но я готов.

Я посмотрел на него.

— Андрей Николаевич. Спасибо. Я Вам это запомню.

Мы пожали руки. Селиванов забрал тетрадь, прочёл её ещё раз внимательно, всю, от первой страницы до последней. Это заняло у него час. Я сидел в кресле у окна и смотрел в темноту.

Когда он закончил, он положил тетрадь обратно в ящик. Кивнул.

— Николай Иванович. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Андрей Николаевич.

Он вышел.

Я ещё долго сидел у окна. Думал.

У меня сегодня случился Ляоян. Не моими руками. Линевичевыми. Селивановскими. Штакельберговыми. Засуличевыми. Но без меня этого Ляояна бы не было, потому что без меня Линевич бы не получил тех писем за три года, в которых я ему расписывал манёвры будущего сражения. Я в этой победе участвовал, и я её сейчас принимал не как свою, а как нашу общую.

И у меня сегодня же случился разговор с Селивановым про Распутина. Я ему отдал самое тяжёлое, что у меня в этой жизни лежало на совести. Он принял. Не оправдал, не осудил, а принял. Сказал: «правильно и тяжело».

Это был день, в который я в этой жизни сделал второй большой шаг к свободе. Первый был с Татьяной Ивановной в Артуре, когда она сказала «живи». Второй был сегодня с Селивановым, когда он сказал «правильно и тяжело».

Я подумал, что у меня сегодня вечером счёт в моей внутренней книге стал ровный. С одной стороны Ляоян. С другой Распутин. Они уравновесили друг друга не по моральному весу, а по чему-то другому. По тому, что обе записи в этой тетради теперь не только мои. Они теперь известны Селиванову. У меня внутри полегчало.

Я лёг спать. Заснул быстро.

Утром двенадцатого августа мне принесли две телеграммы.

Первая, обычная служебная, от Линевича: «Гродекову хабаровск тчк ойяма за ночь отвёл восточную колонну за тигровый перевал тчк его потери за шесть дней по уточнённым данным двадцать семь тысяч тчк наши потери тринадцать тысяч тчк ляоянское сражение мы выиграли тчк линевич».

Вторая, частная, от Куропаткина из Петербурга: «Дорогой Николай Иванович тчк сегодня в восемь утра государь принял меня по моему ходатайству тчк я доложил о ляоянском сражении тчк государь долго молчал тчк потом сказал передайте Николаю Ивановичу мою благодарность тчк скажите ему я знал что он не подведёт тчк куропаткин».

Я прочёл обе телеграммы. Положил рядом на столе.

Подошёл к окну.

За окном был обыкновенный хабаровский август. Жара уже спала. По Амуру шла длинная баржа с лесом. С пристани доносился пароходный гудок. У соседнего двора играли дети, и слышно было через окно их голоса.

Россия выиграла Ляоян. Государь сказал «я знал, что он не подведёт». Куропаткин остался в Петербурге. Кондратенко с Шварцем перестроили форт номер два. Макаров был жив. Витгефт был жив. Стерегущий был жив. Линевич сегодня писал мне «ляоянское сражение мы выиграли».

И я был жив. И Татьяна Ивановна вчера приходила ко мне в коротком сне, на той же кухне, и улыбалась.

Я подошёл к столу. Открыл тетрадь. Записал короткой строкой:

«Двенадцатое августа тысяча девятьсот четвёртого.