Санитар (зима 1926) - Андрей Никонов

было спрятать что угодно, от записок и фотографий до оружия. Травин доставал каждую книгу, взвешивал в руках, потом быстро перелистывал страницы, особо тщательно проверяя тома, которые выглядели слишком новыми или слишком старыми. И на нижней полке наконец наткнулся на нечто стоящее.

Под обложкой «Еврея Зюсса» скрывались обычные бумажные тетради, переплетённые в книжный блок. Исписана была примерно треть, с пронумерованными разделами. В каждом разделе округлым аккуратным почерком вёлся чей-то распорядок дня, перечислялись какие-то ценности, часть разделов заканчивалась крестиком, несколько — денежной суммой, в десятки тысяч рублей. Это могли быть записи о кражах, удавшихся и нет, Травин отложил книгу на край этажерки, чтобы показать её Панову, повернулся, и неосторожным движением сбросил её на пол. Из томика выпала фотография, которую он раньше не заметил, аж с двумя знакомыми лицами. Вместе с Зелениным и Кноппом позировал ещё один человек, невысокий, круглоголовый, с коротко постриженной бородой и густыми бровями. Сергей вложил карточку обратно в книгу, и занялся второй комнатой.

Помещение, в которое шагнул Травин, было таким же просторным, как и первое. Окно выходило на улицу, но дневной свет через тяжёлые шторы сюда почти не проникал. На столе у окна лежал чёрный бокс-аппарат «Тенгор» берлинской фирмы Гёрц — камера, которую в прошлом году начали продавать в Москве за тридцать червонцев, Лена Кольцова летом специально водила Сергея в ГУМ, чтобы на неё полюбоваться. Для рядового фотолюбителя фотокамера оставалась мечтой, но прекрасно подходила для корреспондента центральной газеты Рядом лежали кассеты с плёнкой типа 120, стеклянные мензурки с остатками проявителя и фарфоровые кюветы с коричневыми пятнами от пирогаллола. Над столом были натянуты бечёвки с деревянными прищепками, на которых сохли снимки: виды заводских цехов, портреты артистов, среди них — Капа в сценическом костюме, улыбающаяся той самой улыбкой, которую она берегла для поклонников.

Раз Кнопп заснял Травина, он мог и место будущего взрыва запечатлеть, Сергей перебрал фотоотпечатки, поискал негативы. Однако их корреспондент или хранил в другом месте, или уничтожал — скорее, второе, потому что на дне металлического ведра лежал обугленный целлулоид, а в воздухе стоял запах жжёного пластика. Но молодой человек не отчаивался, он искал что угодно, что могло бы подтолкнуть следствие в правильном направлении. Тщательно обшарил письменный стол, за фальшивой стенкой лежали червонцы, плотно упакованные пачки на десять тысяч, их Травин забрал. А потом снял и вытащил все фотографии, которые были в лаборатории, и завернул в обёрточную бумагу, человек не всегда помнит, что именно он оставил, если даже среди похищенного не будет ничего существенного, Кнопп всё равно станет беспокоиться — проверить точно он уже не сможет.

Скинув со стены несколько фотографий в рамках, Сергей прямо на обоях размашисто написал «Я вернусь за тобой», сложил добычу в портфель.

И ушёл, не закрыв дверь на замок.

Глава 19

Глава 19.

Часы показывали семь тридцать вечера, на то, чтобы искать Клепача, времени у Травина не оставалось. Оставленная на стене угрожающая надпись теперь, через короткое время, казалась мальчишеской выходкой — в своей жизни, особенно в той, другой, Травин всегда действовал по тому принципу, что угрозы только вредят, угрожать врагу, значит, рассказать ему о своих планах и дать время подготовиться. Он забежал к Панову, которого дома не оказалось, открыл его дверь отмычкой, сложил добычу на стол, подождал полчаса, написал записку и ушёл на работу — самоубийцы и любители экстремальных развлечений ждали его к девяти часам.

Примерно в это время адвокат вернулся домой. Перед этим он выступал в губсуде, защищая ревнивца, который чуть не задушил свою жену, по отзывам соседей, гулящую и безотказную, да ещё из бывших. Это как раз решило исход дела, судья и заседатели приняли во внимание моральный облик задушенной, её происхождение, то, что душитель имел прочные пролетарские корни, на работе характеризовался положительно, и вообще — женщину не убил, а припугнул, чтобы неповадно ей было шляться ночи напролёт, и потом ещё опросил прощения. Панов то взывал к пролетарскому сознанию, то приводил красочные и не очень приличные примеры, от которых зал свистел и аплодировал, как на кинокартине, то почти скатывался на шёпот и выворачивал семейную жизнь подзащитного наизнанку. Наум Миронович явно был в своей тарелке, даже судья слушал, раскрыв рот. Народные заседатели, те и вовсе под конец готовы были осудить не ревнивца, а развратницу, мешало только то, что женщина отдыхала в больнице.

— Да вы просто Цицерон, — не удержался от похвалы представитель прокуратуры.

— Совершенствуюсь, — ответил самодовольно Наум Миронович, — раньше думал, что призвание моё уголовный сыск, а теперь вижу, что и с другой стороны этого процесса есть своя начиночка.

Выигранное дело грело душу, Панов всю дорогу домой улыбался и насвистывал лёгкие мелодии, и даже на радостях дал лифтёру мелкую монету, хотя лифт уже неделю как не работал. Он зашёл в комнату, и уставился на портфель, стоящий на столе.

— Что за чертовщина?

За свою недолгую сыскную карьеру Наум Миронович нажил много врагов. Кого-то расстреляли, другие всё ещё сидели в ДОПРах или лагерях, но были и те, кто оказался через какое-то время на свободе. Панову часто угрожали, но никогда эти угрозы не осуществлялись.

Однако всё когда-нибудь случается в первый раз. Портфель мог быть начинён ядовитым газом, или скрывал бомбу, или… Адвокат задумался, что ещё может находиться внутри, и только тогда заметил записку. А поскольку её автор к врагам не относился, смело расстегнул замки.

Стопку фотографий Панов отложил, то, что на них было изображено, интереса не представляло, повертел в руках томик Фейхтвангера, развернул. Ещё одна фотокарточка внутри тоже никаких эмоций не вызвала, люди на ней были ему незнакомы. А вот то, что внутри излагалось округлым почерком, очень даже кое-что напомнило.

В последние два года по Москве прокатилась волна краж. Грабили людей известных, и явно по чьей-то наводке, выносили все ценности, даже те, что знаменитости скрывали в сейфах или тайниках. Каждый раз дело шло о десятках тысяч, к примеру, знаменитого крестьянского поэта Тимофея Сиротского обнесли на тридцать шесть тысяч рублей, столько стоили драгоценности, картины, меха и редкие издания. Список украденного Панов нашёл в записях под номером 11, однако и список, и сумма различались примерно вдвое, видимо, или грабители взяли не всё, или Сиротский решил, что некоторые вещи лучше не «светить».

Адвокат пролистал ещё несколько разделов, и вернулся к фотографии. Видимо, Травин положил её отдельно неспроста. Панов перевернул карточку, там химическим карандашом было написано